Факты и теория

Факты и теория


Разумеется, что в наших попытках соединить то, что нам кажется верным в разных подходах, задействованы и эмпирические данные, и теория. Большая часть из нас эклектичны в том, что касается сбора эмпирического материала. Когда мы собираем воедино данные, приобретенные в разных опытах или из других надежных источников, мы достигаем «эмпирической генерализации». В качестве примера можно привести последующее обширное обобщение: похвала — сильный побудительный мотив. Хотя мы можем вспомнить и исключения, в целом мы принимаем это положение, опирающееся на вероятностную базу.

Джон Стюарт Милль утверждал (1875, Book IV, ch. 5), что подобные эмпирические генерализации молвят нам, что единообразие «верно», но не могут сказать, ни «что конкретно верно», ни почему. Чтоб точно знать, что конкретно правильно, нужно осознание укрытых событий, другими словами, нужно основывать свое мировоззрение на какой-нибудь теории. Правильно ли, что приподнятое настроение, вызванное похвалой, убыстряет некие синаптические потоки? Если мы соглашаемся с схожим разъяснением, означает, мы соотносим эмпирическую генерализацию с некий теорией. Либо правильно ли, что средством похвалы удовлетворяется потребность субъекта в аффилиации* и что конкретно потребность в аффилиации порождает следующую продуктивность? Либо, к примеру, является ли похвала вторичным вербальным подкреплением? Либо, может быть, субъект старается поддержать высочайший уровень собственной самооценки? И все эти, и дюжина других современных теорий могут тем либо другим образом разъяснить эту эмпирическую генерализацию. Но корректность разъяснения зависит, таким макаром, не от собранных эмпирических фактов, а от той теории, которой мы придерживаемся.

В нашей науке на реальный момент имеются уже тыщи эмпирических генерализаций, приобретенных на базе тщательных исследовательских работ. Но для каждого из их мы можем отыскать десяток либо больше концептуальных моделей, при помощи которых тот либо другой исследователь будет его разъяснять.

Я желаю сказать, что все мы эклектичны в том смысле, что принимаем всякую эмпирическую генерализацию, предложенную и доказанную компетентным исследователем. Но никто не вынуждает нас принимать всякую теорию, объясняющую тот либо другой факт. Мы, быстрее, склонны сопоставлять предложенные обобщения с нашими закоренелыми концептуальными рамками. Мы эклектичны в том, что касается подбора фактов, но не в том, что связано с теми категориями и концепциями, которых мы придерживаемся.

1-ое, что требуется от того, кто держится эклектического подхода при построении концептуальной модели — понять тот факт, что человеческое поведение может определяться огромным количеством обстоятельств, действующих изолированно либо вместе. Таким макаром, полностью может быть, что похвала — это сильный побудительный мотив, и поэтому, что человек является организмом, действующим в согласовании с выработанными условными рефлексами, и поэтому, что человеку требуется повысить уровень собственной самооценки, и вследствие наличия у него потребности в аффилиации, и по многим другим причинам. Только с учетом всех этих способностей, мы можем перейти от эклектизма в подборе эмпирических данных к теоретическому эклектизму.



Эта перспектива сбивает с толку. Она подразумевает, что хоть какой правильно широкий плюрализм должен учесть тот факт, что валидные разъяснения (так же как и описания) могут быть изготовлены на основании многих моделей: нейрофизиологических и психологических, делающих упор на сознательные либо на безотчетные процессы; активных и реактивных; уделяющих большее внимание высшим или низшим уровням психологического; основанных на локальных энергиях либо на целостных синергиях. И, все же, нельзя утверждать, что все эти модели в одинаковой мере валидны. В том виде, в каком они сформулированы, они нередко противоречат друг дружке. И те теории, в каких мы нуждаемся, должны вобрать в себя все эти противоречия и в то же время избежать внутренней рассогласованности.

На реальный момент ситуация такая. Каждый теоретик, обычно, занимается исследованием только 1-го какого-то нюанса людской природы и строит себе некую модель, удовлетворяющую как собранным им данным, так и личным взорам. Те, кто занят только исследованием мозговых процессов либо только феноменологией, сосредоточили свое внимание только на одном принципиальном нюансе (тело—душа); глубинные психологи — на соотношении сознательного и безотчетного; сторонники теории черт личности — на соотношении неизменности и вариабельности. Трудности появляются тогда, когда исследователь пробует разъяснить на базе изучаемого им нюанса либо избранной им модели всю целостность людской личности.

К счастью, психологи не так зависят от собственной приверженности к той либо другой теории. Хирург не может импульсивно следовать одной личной теории, так как идет речь о жизни и погибели. Психологи, напротив, могут быть по-детски жарко и жестко однобокими, и даже беззаботными относительно того, как их возлюбленная теория соответствует ситуации. Но, как я уже произнес, этот недочет серьезности вызывает недоверие у представителей более «зрелых» профессий.

Говоря о моделях, я желал бы выделить, что, невзирая на их сегодняшнюю популярность, они на самом деле собственной — редукционистские, нетеоретические и антиэклектические. Модель — это аналогия, время от времени содержательная, время от времени формальная (Nagel, 1961). Мысль о том, что человеческое поведение «аналогично тому, что происходит в компьютере», — это содержательная модель; мысль о том, что человеческое поведение можно отразить в математических формулах — формальная модель. Сформулировав содержательную либо формальную модель, исследователь перестает мыслить продуктивно. Он больше не может предложить какую-либо теорию. Он не разъясняет нам, что есть поведение, а просто гласит, что человек ведет себя так, как если б он был кое-чем другим (ср. Boring, 1957). Это не теория, это просто аналогия.

Опасность подобного подхода была давным-давно подмечена в индийской сказке о слепцах и слоне. Державшийся за хвост гласит, что слон очень похож на канат; державшийся за ногу — что слон припоминает колонну; державшемуся за ухо кажется, что слон похож на седло. Но никто из их не может охарактеризовать слона как целое. Схожим образом и исследователь, утверждающий, что человек очень похож на машину, голубя либо математическую аксиому неверно воспринимает часть за целое. Системный эклектизм работает в основном не с моделями, а с теориями. И его конечная цель — построение всеобъятной теории, объясняющей природу человека.

Партикуляризм — горек он либо сладок!

Построение модели — продукт партикуляристского мышления, и этот партикуляризм довольно ценен. Приверженцы партикуляризма, это, обычно, квалифицированные и суровые исследователи, претендующие на признание изящества собственных работ. Они принципно отличаются от тех, кто склонен к эклектизму; эпитеты, которым они вознаграждают приверженцев эклектизма, выражают их последнее презрение. «Вы интуитивны, — молвят они. — Наши догадки можно проверить, вы же занимаетесь метафизикой». Уязвленный упреками интуитивист парирует: «По последней мере, мы черпаем силы из различных источников. Поглядите, что стало с ортодоксальным титченеризмом, с ортодоксальным уотсонизмом, в конце концов, с ортодоксальным фрейдизмом. Они себя исчерпали. Они вновь становятся конструктивными только в этом случае, когда подпитываются гештальт-психологией, психологией цели, эго-психологией. Сотрудникам, придерживающимся подхода «стимул — реакция», интуитивист заявляет: «Вы принимаете рефлекс (к примеру, коленный) за базисную модель. Замечательно, но какое отношение имеет коленный рефлекс к смеху самотрансцендентного субъекта, который таким макаром выражает эмоции по поводу того, как его коленка реагирует на удар молоточка?». Психотерапевту он гласит: «Глубинная психология — это волшебно, но даже в геометрии глубина глупа, если там нет к тому же высоты».


Загрузка...

Оставим в стороне их обоюдную пикировку и обратимся к самому предмету спора. Можно почти все сказать в пользу партикуляризма, в пользу маленьких моделей, в пользу наибольшего исчерпывания всех способностей одной концептуальной системы; можно отыскать положительные стороны в том, что мы называем редукционизмом в широком смысле.

История — наилучшее тому подтверждение. Вспомним о тех могущественных импульсах, которые мы получили из работ Гербарта, Фехнера, Шарко, Фрейда, Павлова, Уотсона, Мак-Даугалла, Титченера, Бриджме-на, Терстоуна, Халла, Скиннера и многих других, работавших строго в рамках 1-го направления. Любой из их кидал вызов и кому-то определенному, и всем представителям профессии в целом. Некие из их были аккуратными и терпимыми, другие — догматичными и язвительными. Но вклад в науку каждого из их является значимым историческим подтверждением в поддержку партикуляризма. Концептуальная база неких из их, как мы сейчас осознаем, очень непонятна, но они все оказали на нас глубочайшее воздействие.

Не считая того, партикуляризм проясняет и упрощает коммуникацию посреди всех тех, кто обладает его понятиями того либо другого направления. Операционизм, к примеру, оказался неплохой общей основой для описания тестов. Но неважно какая попытка расширить сферу его использования обречена на беду. В качестве универсального принципа он годен лишь на то, чтоб обрисовывать факты людского опыта. Либо, скажем, психоанализ, который только точно открыл определенные нюансы нашего бытия, такие как импульсы и самообман. Да и он терпит фиаско, если использовать его к другим нюансам — к самоуважению, к осознанию обязательств, к культуральной обусловленности и личной самоидентичности.

Подведем результат. В определенных случаях партикуляризм имеет гигантскую побудительную ценность. Непонятно, чтоб психология в прошедшем, в реальном либо в дальнейшем могла без него прогрессировать. Он содействует ясности рассуждении и достойному моральному состоянию в среде определенного умственного общества. Он провоцирует конструктивные противоречия. Он выручает исследователя от болезненных парадоксов эклектизма. В конце концов, даже в этом случае, когда партикуляризм претендует на очень уж огромную значимость, он оставляет богатое наследие. В наши деньки никто не задумывается, что Фехнер решил делему соотношения физического и психологического, но психофизика до сего времени существует как наука. Многие не согласны с Титченером, который утверждал, что случайная интроспекция является единственно верным научным способом, но она до сего времени находит свое применение. Многие не согласны и с Мак-Даугаллом (McDougall, 1933) в том, что у человека существует восемнадцать склонностей, но его концепции до сего времени употребляют те, кто занимается исследованием мотивации.

Таковы бесспорные награды партикуляризма. Главных же его недочетов всего два, и оба они связаны с угрозой лишнего распространения, на которую я уже ссылался. Во-1-х, приверженец определенной теории склонен проигнорировать хоть какой факт, который не вписывается в его концептуальную схему. Возьмем, например, подход «стимул— реакция». Он замечательно служит тем, кто не воспринимает в расчет наличие у индивидума сознания. Инвайронментализм (считающий воздействие среды на формирование черт личности решающим, от environment — англ. — среда, окружение) отлично служит тем, кто не сведущ в генетике. Концепция безотчетного комфортна для тех, кто запамятывает, что большая часть наших конфликтов ясно представлена в сознании. Уайтхед гласил о том, что чрезмерная любовь к абстракциям — «основной недочет интеллекта» (Whitehead, 1925, р. 24). Уайт был еще больше категоричен, предостерегая нас от таковой угрозы нашего века как «тотальная одержимость личными идеями» (L. L. Whyte, 1962, р. 5). Политика на каждом шагу предоставляет нам приятный пример того, сколь трагической может быть такая одержимость.

2-ой недочет партикуляризма заключается в любопытной логической инверсии. При построении хоть какой аналогии либо модели мы опираемся сначала на собственный воспринимающий и познающий разум. Из нашего опыта, связанного с регуляцией своей деятельности, мы почерпнули идею регуляторных систем в живой и неживой природе. Аналогия, которую делает человек, находится в зависимости от собственного создателя, является его взором на что-либо. Таким макаром, это просто стороны его жизни в целом, такие же стороны, как компы, биохимические соединения, крысы в лабиринте либо соц поведение насекомых. Это только хвостовой кусок слона, схожий на канат.

Пример такового рода ошибки мы находим в книжке Миллера, Галантера и Прибрама (Miller, Galanter, Pribram, 1960). Создатели этой книжки говорят, что понятие цели в конце концов получило признание в научных кругах, так как сейчас конструируются машины, способные действовать «целенаправленно». В таковой формулировке машины, которые являются только частичной аналогией человечьих процессов и чье существование стопроцентно находится в зависимости от людей, возвеличены до того, чтоб поменять (либо разъяснить) людские процессы. Такое инверсионное рассуждение может быть объяснено только современным эйфорическим раболепством перед технологическими кумирами.

Наши маленькие модели с еще огромным фуррором могут быть использованы для разъяснения отдельных краткосрочных актов поведения, происходящего тут и на данный момент, чем для анализа сложных долгих процессов. Как смотрится, к примеру, модель, технологическая либо какая-то другая, которую можно было бы использовать для разъяснения устойчивой цели (при очень различных поведенческих проявлениях), существовавшей у Вундта, Ганди либо Эйнштейна? В то время как их физическая энергия с возрастом слабела, синергичность их цели становилась все посильнее.





Возможно Вам будут интересны работы похожие на: Факты и теория:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: Факты и теория