Г Р А Д О С Т Р О И Т Е Л Ь С Т В О 10 страница

Г Р А Д О С Т Р О И Т Е Л Ь С Т В О 10 страничка


– Я прикажу приготовить в столовой прохладный ленч, тогда не будет иметь значения время, когда люди придут к столу. А не считая того, прошу вас передать мистеру де Винтеру, когда вы его увидите, что во всякое время будет подана и жгучая еда, когда бы кто ни пришел.

– Да, миссис Дэнверс, отлично.

Я спускалась по лестнице вроде бы в полусне. Фритс проходил через холл и, лицезрев меня, тормознул.

– Мистер де Винтер был тут только-только. Он взял сигарету и опять ушел к морю. Там потерпело крушение какое-то судно. Вы слышали ракеты, мадам? Я поначалу помыслил, что это садовники забавляются остатками вчерашнего фейерверка. Но после 2-ой и третьей вспышки мне стало ясно, что это сигналы с судна, терпящего бедствие. В этом, в сути, нет ничего необычного. Туман так густой, что не видно дороги на земле, где уж здесь идти по морю! Если вы возжелаете застать мистера де Винтера, то он пошел прямо через луг каких-нибудь две минутки вспять.

– Спасибо, Фритс.

Я вышла на террасу. Туман начинал подниматься, и стало незначительно светлее. Я посмотрела наверх, на окно в центре, около которого стояла всего только пару минут вспять, и вдруг ощутила, как кровь стукнула мне в голову, голова закружилась и перед очами поплыли черные круги. Я возвратилась в холл и тихо села на стул, держа руки на коленях.



– Фритс, – позвала я, – вы тут? – Не удивляйтесь Фритс, но я желала бы испить небольшой стаканчик бренди.

– Сию секунду, мадам.

И через минутку он подал стаканчик на серебряном подносе.

– Вам не по для себя, мадам, может быть, мне следует позвать Клариссу?

– Нет, ничего не надо, Фритс, мне просто стало очень горячо.

– Да, сейчас вправду удушающая жара.

Я испила стаканчик бренди и поставила его назад на поднос.

– Может быть, вас устрашили ракеты?

– Да, устрашили.

– И эта ужасная жара и духота после мучительной ночи, проведенной вами сейчас. Это вышибло вас из колеи, мадам. Пожалуй, вам следовало бы прилечь на полчаса. В библиотеке на данный момент очень прохладно.

– Спасибо, Фритс, не волнуйтесь. Я уже в порядке.

– Прекрасно, мадам.

Он вышел, и я осталась в холле одна. Холл был таковой же, каким он был всегда. Не осталось никаких следов от вчерашнего бала. Тихо, расслабленно и мрачновато. По стенкам красовались древние портреты да орудие. Никаких цветов уже не было.

Туман понемногу рассеивался, и уже видны были вершины деревьев.

Я посмотрела на часы – около 2-ух часов денька. Ровно день тому вспять, в это время, Максим и я стояли в садике у Фрэнка, ждя, пока его экономка позовет нас к ленчу.

Они оба дразнили меня по поводу моего загадочного костюмчика, а я гласила: «Я поражу вас так, что вы запомните это на всю жизнь».

Мне стало постыдно при всем этом воспоминании, но только на данный момент я вдруг поняла, что в сути со мной ничего не случилось: Максим не уехал от меня, как я боялась; Максим был кое-где тут, в имении, занятый делами, но живой, здоровый и полностью обычный. Я не лицезрела его, но слышала его глас на террасе, и это был его обыденный, размеренный и трезвый глас, которым он гласил всегда, а совсем не тот липовый и напряженный, который я слышала вчера в течение всей ночи, когда стояла рядом с ним, приветствуя гостей.

Я пережила ужасное потрясение и желала бы о нем быстрее запамятовать. Да и это не имело значения, раз Максим был живой и здоров, и все с ним было в порядке.

Я тихонько побрела по тропинке через лес, спускаясь к заливу. Туман уже совершенно поднялся и, когда я вышла к берегу, то сходу увидела судно, потерпевшее крушение. Носом оно уткнулось в гору и, по-видимому прочно.

На берегу и на горах собралась масса людей, с любопытством рассматривающая все кругом. А в море уже сновали взад и вперед лодки с такими же любопытствующими. Кто-то стоял в моторной лодке с мегафоном в руке и отдавал распоряжения. Слов мне не было слышно. Подошла еще одна моторная лодка с человеком в форме. Это очевидно был мастер из судоремонтных мастерских Керритса, а с ним агент Ллойда.

Максима нигде не было видно, но Фрэнк стоял на берегу и дискутировал с береговым охранником. Я желала уклониться от беседы с ним: к тому же часу не прошло с тех пор, как я звонила ему по телефону и плакала в трубку.


Загрузка...

Но он приветливо улыбнулся мне и произнес:

– Пришли глядеть на крушение, миссис де Винтер? Боюсь, что дело плохо. Буксирные катера, естественно, подходят и постараются посодействовать снять судно, но думаю, что им это не получится. Судно прочно посиживает на горе, в которую врезалось.

– Ну и что они собираются сделать?

– Они отправлют водолаза на дно, чтоб оглядеть, велико ли повреждение днища. Вон – видите парня в красноватом? – это и есть водолаз. Желаете бинокль? – Фрэнк протянул мне бинокль.

Я разглядела водолаза и прогулочные лодки, в одной из которых посиживала дама с фотоаппаратом. Возвратила бинокль охраннику.

– Кажется, они ничего не собираются делать, – полувопросительно произнесла я.

– Нет, мадам, они непременно спустят водолаза, но, как все иноземцы, они поначалу должны поспорить меж собой. Глядите, вот подходят буксирные катера, но они ровно ничего не сумеют сделать, – произнес Фрэнк.

– Как видите, – вмешался береговой охранник, – эта гора выдается в море достаточно далековато. Она не видна, когда плывешь на легкой лодке над ней, но для судна с глубочайшей осадкой это гибельно.

– Если б они подавали сигналы вчера, мы бы их не услыхали из-за фейерверка: выпустили в небо больше пятидесяти ракет, не считая маленьких шутих, – произнес Фрэнк.

– Мы бы все-же услышали и сообразили, – сделал возражение охранник, – потому что смотрели за направлением полета ракет. Смотрите, миссис де Винтер, водолаз надевает шлем.

На ровненькой поверхности моря на минуту появились круги, и на данный момент же все стало гладко и тихо.

– Где Максим? – спросила я у Фрэнка.

– Он повез 1-го из потерпевших крушение в Керритс. Когда судно налетело на мель, юноша растерял голову от испуга и спрыгнул на горы. Он здорово разбился и еле держался на ногах, когда Максим увидел его и ринулся к нему на помощь.

Малый, естественно, не осознавал ни слова по-английски, и Максиму пришлось разъясняться с ним на германском языке. После чего Максим захватил одну из прогулочных лодок, которые сновали вокруг, как голодные акулы, посадил в нее раненого и повез к доктору в Керритс. Если им повезет, то они как раз застанут старенького Филлипса за ленчем.

– Когда они уехали?

– В минуту до того, как вы появились тут. На данный момент уже прошло минут пят. Вы могли узреть его в лодке совместно с германцем.

– Возможно, они отплыли именно в этот момент, когда я взбиралась на гору.

– Максим в таких случаях просто прекрасен, он всегда помогает людям, когда может это сделать, – произнес Фрэнк. – Вот увидите: он пригласит всю эту ораву в Мандерли, будет всех подкармливать и всем даст приют.

– Это верно, он готов снять с себя одежку, чтоб кому-нибудь посодействовать. Отлично, если б у нас было побольше таких людей, – добавил охранник.

– Да, это правильно.

Буксиры еще кружили вокруг судна, но спасательная лодка ушла назад в Керритс.

– Сейчас они ничего не сумеют сделать, – произнес охранник.

– Да, – согласился Фрэнк. – Сейчас деньги заработает тот, кто купит судно на слом.

По-видимому, в последнее время ничего нового не произойдет. Водолаз должен будет тщательно все обрисовать, до того как сделать какие-либо работы.

– Я голоден, – обратился Фрэнк ко мне, – а для чего вам тут оставаться?

– Мало подожду, позавтракать можно в хоть какое время, потому что его приготовили прохладным. Желаю дождаться водолаза.

– Идемте лучше вкупе со мной.

– Нет, Фрэнк, я еще побуду тут.

– Ну отлично, вы понимаете, где меня отыскать, если пожелаете. Я буду в конторе.

– Отлично, – ответила я.

Он кивнул охраннику на прощанье и ушел. Не обиделся ли он на меня, поразмыслила я.

– Очень неплохой человек мистер Кроули, – произнес охранник, – и готов дать свою правую руку за мистера де Винтера.

– Ох, какая страшная работа – лазать на дно морское, – увидела какая-то дама. – За это следует недешево платить.

– Им вправду много платят, – ответил ей охранник.

Со всех боков подходил люд, желавший узреть разбитое судно. Но мне уже не хотелось оставаться тут, и я направилась назад к дому. По дороге я натолкнулась на Бена, который посиживал на горе и ловил креветок. Он вызнал меня:

– Хороший денек, хороший денек.

– Хороший денек!

Он встал, развернул грязный носовой платок, заполненный креветками, и предложил мне. Не хотя оскорбить его, я ответила:

– Благодарю. – Он засунул мне в руку дюжину креветок, которые я положила в кармашек.

– Они не плохи на вкус с хлебом и маслом, но поначалу их нужно сварить.

– Спасибо, я так и сделаю.

– Вы лицезрели судно? Оно село на мель, и наверняка, получило, пробоину в днище.

– Да, вправду оно лежит на деньке и вышло из строя. Может, буксиры сумеют его снять, когда начнется прилив?

Он не ответил.

– Это датское судно? – вдруг спросил он.

– Или датское, или германское.

– Оно будет разламываться потихоньку, кусочек за кусочком. Оно не пойдет сходу ко дну, как то, малеханькое. Нужно мыслить, рыбы съели ее за этот период времени.

– Кого, Бен?

– Ее, ту, другую.

– Рыбы не едят моряков, Бен. Сейчас мне необходимо идти домой, Бен.

Я немедля направилась к дому, зашла в холл и через него в столовую.

Мой прибор все еще стоял на столе, но прибор Максима был убран.

– Мистер де Винтер приходил? – спросила я у Роберта.

– Да, мадам. Он приходил и спрашивал о вас. Мистер Фритс произнес, что вы, наверняка, ушли посмотреть на крушение. Мистер де Винтер очень стремительно позавтракал и на данный момент же ушел.

Взглянув на прохладное мясо и салат, я ощутила пустоту в желудке, но есть не желала.

– Будете ли вы завтракать, мадам?

– Нет, Роберт. Принесите мне, пожалуйста, чай в библиотеку. Но никаких пирожных и пирожков. Только чай, хлеб и масло.

– Слушаю, мадам.

Но он принес мне не только лишь то, что я просила, но еще пирожное и кекс. Он считал неосуществимым подать таковой умеренный чай. Да это и было непривычным в доме.

Когда я заканчивала третью чашечку чая – я ведь ничего за денек не ела, не считая чашечки прохладного чая рано с утра, – Роберт появился опять.

– Мистер де Винтер еще не ворачивался, мадам?

– Нет, а в чем дело? Кто-либо спрашивает его?

– Да, мадам. У телефона капитан Сирль из Керритса. Он желает приехать, чтоб лично переговорить с мистером де Винтером.

– Не знаю, что ответить, Роберт. Не имею понятия, когда он возвратится. Скажите, чтоб он позвонил часов в 5.

Роберт опять возвратился:

– Капитан Сирль вожделеет созидать вас, мадам, если вы разрешите. Гласит, что у него очень принципиальное и срочное дело. Он пробовал разыскать мистера Кроули, но ему не удалось.

– Ну, естественно, если дело срочное, пусть на данный момент же приезжает.

– Есть ли у него машина?

– Да, мадам.

– Не могу для себя представить, чем я могу быть полезна капитану. Дело ведь, возможно, касается крушения, к которому ни я, ни Максим не имеем никакого дела.

Речь могла идти о необходимости подорвать гору, о которую разбился корабль и которая принадлежала имению. Пригодится разрешение Максима. Но обсуждая этот вопрос со мной, капитан Сирль попусту издержит свое время.

Видимо, он сел в машину на данный момент же после разговора по телефону, так как уже через пятнадцать минут заходил в комнату.

– К огорчению, моего супруга нет дома, капитан, скорее всего, он в Керритсе.

– Я только-только оттуда, но мне не удалось с ним повстречаться. И мистера Кроули никак не могу изловить.

– Крушение нарушило ритм всей нашей жизни. Скажите, что все-таки там случилось, удалось ли буксирам снять судно с мели?

Капитан Сирль развел руками.

– В днище большущая дыра, и судно больше не увидит Гамбурга.

Но не это меня тревожит: обладатель судна и агентство Ллойда условятся меж собой. Не из-за этого я приехал сюда. Хотя косвенно конкретно крушение послужило предпосылкой моего несвоевременного возникновения у вас на дому. Я должен сказать кое-что мистеру де Винтеру, и прямо не знаю, как мне за это взяться.

– Что конкретно, капитан Сирль?

Он вынул из кармашка большой белоснежный носовой платок и высморкался.

– Мне бы меньше хотелось доставить проблема вам и вашему супругу. Мы все в Керритсе очень любим и уважаем мистера де Винтера. Очень тяжело и вам, и для него, что мы не можем не ворошить прошедшее. Но при данных обстоятельствах у нас нет никакого выбора, – он снизил глас, хотя мы были в комнате одни, и продолжал.

– Мы отправили водолаза оглядеть днище судна. Но когда он прогуливался по дну, то сделал открытие. Найдя основное повреждение на днище, он решил обойти судно и с другой стороны, чтоб узнать, нет ли еще каких-нибудь поломок. И вот тут-то он натолкнулся на остов малеханького парусника, лежащего на деньке совсем целым и невредимым. Это рабочий из наших местных обитателей, и он тотчас вызнал лодку, принадлежащую покойной миссис де Винтер.

Первой моей реакцией была удовлетворенность по поводу того, что Максим не слышал этого разговора. Очень тихо и медлительно я произнесла:

– А почему бы не бросить лодку там, где она есть, не поднимая никакого шума. Она ведь никому не может помешать там, где она на данный момент находится.

– Я последний человек на свете, который желал бы поднять этот вопрос, и если б это зависело от меня, я бы сделал все вероятное, чтоб пощадить мистера де Винтера. Но неудача в том, что водолаз сделал очередное, более принципиальное открытие. Дверь каюты была плотно закрыта, так же, как и окна. Но водолаз поднял камень со дна, разбил стену каюты и заглянул вовнутрь. Каюта была полна воды, которая, разумеется, проникла через днище, потому что других повреждений на судне не было. И здесь он до погибели перепугался, миссис де Винтер.

Капитан Сирль на минуту тормознул и передохнул.

– В каюте лежал труп, естественно, уже издавна разложившейся, без мяса на костях, но все таки еще целый и нетронутый. Видны были, голова, руки, ноги, словом, целый скелет. Водолаз поднялся ко мне в лодку и поведал все это. Сейчас вы осознаете, миссис де Винтер, почему мне нужно созидать вашего супруга.

В полном недоумении я глядела ему в лицо, а позже произнесла:

– Подразумевали, что она была в лодке одна, но, разумеется, он плавала совместно с кем-то, но никто этого не знал. Любопытно, кто бы это мог быть? Ведь никто не заявлял об исчезновении кого-нибудь из ее знакомых либо родственников. И удивительно, что кто-то оказался в ее каюте, тогда как она сама была найдена в море, далековато от места нахождения лодки и много времени спустя.

Капитан Сирль покачал головой.

– Я знаю не больше вашего. Единственное, что понятно точно, – в каюте лежит тело и его нужно опознать. И здесь не избежать огласки, миссис де Винтер. Страшно жалко, что вам обоим, живущим тут в согласии и покое и желающим только счастливой домашней жизни, придется пережить такие проблемы.

– Если б только можно было скрыть все это от мистера де Винтера, ничего не гласить ему!

– Охотно согласился бы на это, если б мог. Но я должен исполнить свои обязанности независимо от моих личных переживаний.

Он оборвал свою речь, потому что в комнату вошел Максим.

– Хелло, капитан Сирль. Я не знал, что вы тут. Чего-нибудть случилось?

Я больше не могла выдержать и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Я только мимолетно посмотрела на Максима, но у меня создалось воспоминание, что он утомлен и небережно одет.

Я постояла в холле, следя за Джаспером, который скупо лакал воду из собственной миски. Он подошел ко мне, и я приголубила его. Потом вышла на террасу.

Мысли мои были невеселы: наступил кризис, и я должна выстоять в этом актуальном испытании, либо все погибнет уже навечно. Моя неизменная застенчивость, ужасы, комплекс неполноценности – все должно быть побеждено. Если я не сумею преодолеть все это, то у меня не остается никаких шансов на будущее.

Стоя на террасе, я услышала шум отъезжающей машины и сообразила, что капитан Сирль уехал. Я пошла в библиотеку. Максим стоял у окна, но не обернулся на звук моих шагов. Я подошла к нему впритирку и встала рядом с ним. Взяла его руку и приложила к собственной щеке, но он продолжал молчать.

– Я раскаиваюсь, я так страшно раскаиваюсь, – произнесла я, поцеловав поначалу руку, а потом каждый палец раздельно. – Я не могу и не желаю, чтоб ты переносил сове горе в одиночку. Я желаю поделить его с тобой. Я уже больше не ребенок, я стала старше за последние 20 четыре часа и перевоплотился во взрослую даму.

Он обнял меня за плечи и прочно придавил к для себя.

– Ты простил меня, совершенно простил?

Он, в конце концов, заговорил:

– Простить? Что я был должен для тебя простить?

– Ты задумывался, что прошлой ночкой я сделала это нарочно: сознательно надела белоснежное платьице, чтоб огорчить тебя.

– Ах, вот в чем дело! Я и запамятовал. Я сердился на тебя?

– Да, Максим. Не можем ли мы начать все поначалу и вкупе встречать все, что отправит нам жизнь. Я не прошу твоей любви, я знаю, что это нереально. Но я желаю быть твоим другом, компаньоном, всем, чем ты пожелаешь меня созидать.

Он обхватил мое лицо руками, и я в первый раз рассматривала его лицо так близко: тонкое, узенькое, оно еще более заострилось и обтянулось, под очами – черные круги.

– Вправду ли ты меня так очень любишь?

Я не могла гласить и не могла отвести глаз от его усталого лица.

– Очень поздно, дорогая, мы уже утратили наше малеханькое счастье.

– Нет, Максим, нет!

– Да, это уже вышло.

– Что конкретно?

– То, что я всегда предчувствовал. Счастье нам с тобой не судьба.

– Что ты хочешь сказать, Максим? Я не понимаю.

– Ребекка выиграла, – произнес он. – Ее тень всегда была меж нами, окаянная тень, которая повсевременно пробовала нас разлучить. Как я смел втянуть тебя, мою возлюбленную, в свою жизнь, когда я всегда знал, что это случиться. Я помню, как она дохнула, сохраняя свою глумливую ухмылку на губках. Она тогда и знала, что в конце концов одолеет.

– Максим, о чем ты говоришь, растолкуй мне.

– Ее лодка. Водолаз отыскал ее сейчас на морском деньке.

– Знаю. Капитан Сирль приезжал, чтоб поведать об этом. Ты, разумеется, думаешь о трупе, который лежит в каюте?

– Да.

– Это только значит, что она плавала не одна. И необходимо будет установить, кто конкретно находился на лодке вкупе с ней.

– Там не было никого, не считая Ребекки. Она была на судне одна. Это ее тело лежит там, в каюте.

– Нет, – произнесла я, – нет.

– Женское тело, которую похоронили в нашем родовом склепе, – это было тело некий неведомой, которую никто не разыскивал. И вообщем, никакого злосчастного варианта не было. Ребекка совсем не утонула. Я застрелил ее, отнес в каюту, вывел судно в море и затопил его. А сейчас посмотри мне в глаза и повтори, если можешь, что любишь меня.

В библиотеке было очень тихо. Слышно было, как Джаспер зализывает для себя лапу.

Когда люди испытывают огромное потрясение либо физическую травму, они не сходу ощущают боль и тяжесть утраты.

Я встала на колени рядом с Максимом и прислонилась к нему всем телом. То, что он произнес мне, разбило все мои мысли и представления на осколки, и я только задумывалась о том, как начать собирать осколки.

Вдруг он начал меня целовать и целовал так, как никогда до сего времени.

Я обняла его за шейку и закрыла глаза.

– Я так очень люблю тебя, так очень, – пробормотал он.

Впервой гласил он мне слова, которые я так ожидала услышать сначала в Монте-Карло, потом во Франции и, в конце концов, тут, в Мандерли.

Он все продолжал целовать меня скупо, отчаянно, все повторяя мое имя. Потом внезапно отодвинулся и произнес:

– Вот видишь, я был прав. Очень поздно. Ты уже больше меня не любишь. Отлично. Забудь это. Я больше не буду целовать тебя.

– И совсем не очень поздно. Я люблю тебя больше всего на свете. Но только-только, когда ты обымал меня, я была так потрясена, что не способна была реагировать.

– Ты больше не любишь меня, и вот почему ты ничего не ощущаешь. Тебе это пришло очень поздно. Я был должен так обращаться с тобой четыре месяца вспять. Я был должен сообразить это. Дамы не похожи на парней.

– Я бы желала, чтоб ты опять целовал меня, ну, пожалуйста, Максим.

– Нет, мы не можем утратить друг дружку. Мы должны всегда быть совместно, и меж нами больше уже не будет сумрачных теней прошедшего.

– Как мы может остаться совместно сейчас, когда это вышло. В наилучшем случае нам осталось провести вкупе некоторое количество дней, а может быть, всего только несколько часов. Я ведь растолковал для тебя, что они отыскали лодку с телом Ребекки.

Я уставилась на него:

– И что все-таки они сделают сейчас?

– Они опознают тело, и это будет несложно.

– Чего-нибудть сохранилось от ее одежки?

– Остались кольца на пальцах. После чего все вспомнят о другой даме, похороненной под ее именованием.

– Что все-таки ты будешь делать?

– Не знаю, не знаю.

Ко мне постепенно возвратилось самообладание, и я стала вспоминать различные позабытые уже слова. Так, в один прекрасный момент, во Франции, сидя со мной рядом в машине, Максим произнес: «В моей жизни примерно годом ранее вышло событие, которое сломило меня. Мне необходимо было начинать все сначала». На вопрос миссис ван Хоппер он ответил: «Я собрался в путь достаточно внезапно для самого себя». И ее реплика: «Говорят, он никак не может пережить смерть собственной жены». А сейчас Максим произнес: «Я застрелил Ребекку в особняке у моря, а водолаз отыскал ее лодку и ее тело в каюте».

– Что мы будем делать, Максим, что мы будем гласить? Скажи, знает ли об этом кто-либо, не считая тебя и меня?

– Нет, никто.

– А Фрэнк, уверен ли ты, что и Фрэнк не знает?

– Как он мог выяснить! Там не было никого не считая меня. И было очень мрачно. – Он замолчал и погрузился на стул, уронив голову на руки.

Я подошла и встала на колени рядом с ним. Потом я отвела его руки от лица и заглянула ему в глаза:

– Я люблю тебя, люблю веришь ли ты мне?

Он поцеловал меня в лицо, потом поцеловал мои руки и прочно придавил к для себя.

– Я задумывался, что сойду с мозга, сидя тут совсем один и повсевременно думая о том, как и когда будет найдено мое грех. Я был должен писать письма в ответ на сострадания, засыпавшие меня со всех боков. Заметки в газетах, интервью. Есть, пить и притворяться перед Фритсом, слугами, миссис Дэнверс, которую я не уволил только из боязни, что она, отлично знавшая Ребекку, чего-нибудть заподозрит. Фрэнк, умеренный и всегда сочувствующий, который гласил мне: «Почему вы не поедете куда-нибудь? Я справлюсь тут и без вас». Жиль и Би, дорогая, нетактичная Би, которая все повторяла: «Ты выглядишь тяжелобольным. Почему ты не хочешь показаться доктору?»

Я прочно держала его руки в собственных:

– В один прекрасный момент я чуть не поведал все это для тебя; это было в тот денек, когда Джаспер побежал к коттеджу, а ты вошла туда, чтоб отыскать кусочек веревки.

– Да, я помню. Для тебя следовало все поведать мне. Тогда мы могли быть вкупе все эти долгие деньки и недели.

– Ты держалась замкнуто и настороженно, я страшился, что ты злосчастна со мной. У нас ведь большая разница в возрасте. Мне казалось, что с Фрэнком ты ощущаешь себя свободнее и лучше, чем со мной. Ты была всегда боязлива, скована и держалась очень удивительно со мной.

– Как я могла подойти к для тебя поближе, когда знала, что ты всегда думаешь о Ребекке. Как я могла добиваться от тебя любви, зная, что в твоей душе царствует Ребекка!

– О чем ты говоришь – спросил он, любознательно заглядывая мне в глаза.

– Когда ты обымал меня, гуляя по саду, либо посиживал за столом, я ощущала, что ты всегда сравниваешь меня с Ребеккой и вспоминаешь вашу совместную жизнь. Разве это неправда?!

Он оттолкнул меня и, встав, начал шагать по библиотеке, сжимая и разжимая свои руки.

– В чем дело? Что ты хочешь этим сказать? О боже, неуж-то ты думаешь, что я обожал Ребекку и убил ее любя! Я не только лишь не обожал ее – я ее не мог терпеть. Наш брак с первых же дней перевоплотился в фарс. Она была грешна, отвратна, насквозь испорчена. Мы никогда не обожали друг дружку и не были счастливы, никогда, ни одной минутки. Она вообщем не была способна испытывать любовь и нежность. Она даже не могла соблюдать приличия. В сути, она даже не была обычной. Естественно, она была умна, дьявольски умна. Каждый, с кем она встречалась, был уверен, что она добра, великодушна, одарена всеми талантами. Если б она познакомилась с тобой, вы гуляли бы по саду под руку, она бегала бы взапуски с Джаспером, гласила бы о музыке, живописи и цветах и сразила бы тебя так же, как покоряла всех людей.

Когда я женился на ней, все считали меня счастливейшим из людей. И вправду, она была так эффектна, занятна, так совершенна, что даже бабушка (в ту пору очень придирчивая к людям) полюбила ее от всего сердца и гласила мне: «У Ребекки все есть главные свойства: разум, краса и воспитание».

И я этому веровал, желал веровать, хотя кое-где в глубине сознания у меня тогда и были сомнения. Что-то такое таилось в ее очах, что я сумел расшифровать только существенно позднее.

…Вдруг я вспомнила, как бедный, полоумный Бен гласил мне: «Вы хорошая, не такая, как та, другая. Вы не отдадите меня в приют. Та, высочайшая, узкая, была похожа на змею».

Максим продолжал шагать взад и вперед и все гласил, гласил:

– Помнишь, как в один прекрасный момент в Монте-Карло я привез тебя в машине на высшую гору над пропастью и произнес, что возжелал вспомнить свое прошедшее.

Впервой я был на этом самом месте с Ребеккой, и тут она поведала мне о самой для себя такие вещи, которые я никогда в жизни не повторю ни одному человеку. Тогда я сообразил, что я натворил, на ком женился: «красота, мозг, воспитание!..» О, Боже! – он рассмеялся и никак не мог приостановить собственный истерический хохот.

– Максим, – вскрикнула я, – Максим!

Он зажег сигарету, опять зашагал и опять заговорил:

– Я чуть не убил ее тогда же. Это было так просто. Один неправильный шаг, легкое скольжение и… Помнишь глубину этой пропасти? Я тогда испугал тебя. Ты сочла меня безумным. Может быть, ты и была права. Совместная жизнь с сатаной не может не отразиться на психике.

Мы тогда заключили соглашение: я буду вести дом, сделаю его самым известным и доброжелательным домом на всем британском побережье. Нас будут посещать самые известные люди и будут завидовать нашему счастью.

Я не убил ее. Я следил за ней, а она смеялась. Мы сели в машину, возвратились в город, а потом и в Великобританию. Она выполнила свое обещание: о нашем открытом доме и о брачном счастье гласили всюду.

Она знала, что я очень привязан к Мандерли и пожертвую всем, только бы сохранить собственный дом. Она знала, что я никогда не подам в трибунал на развод, чтоб дать людям повод к сплетням и способности демонстрировать на нас пальцем. Ты презираешь меня, не так ли? Ты не можешь осознать моих переживаний?

Я ничего не ответила и только придавила его руку к собственному сердечку. Энтузиазм к предстоящему повествованию был практически вытеснен из моего сознания неописуемыми открытиями: он не обожал Ребекку, никогда не обожал!

– Я очень много задумывался о Мандерли, и его я ставил на 1-ое место. А такую любовь не проповедуют в церкви. Христос ничего не гласил о любви к камням, горам, дому, земле, на которой родился, к собственному небольшому царству.

– Мой дорогой, – произнесла я, – Максим, любовь моя. – Я приложила его руки к собственному лицу, а позже к своим губам.

– Ты понимаешь меня, понимаешь?

– О да, да, естественно. – Но я глядела в сторону, и он не лицезрел моего лица. Какое значение имело все это! У меня на душе было светло и отрадно: он не обожал Ребекку, никогда не обожал Ребекку.

– Я не желаю вспоминать все эти годы и не желаю гласить об этом. Мы повсевременно разыгрывали фарс перед друзьями, родными и слугами, даже перед верным, хорошим, безупречным Фритсом. Все обожали ее, восхищались ею, и никто не знал, как она глумилась над людьми за их спиной, как передразнивала всех и всякого. Бывало, у нас проходил большой прием, и она величественно прохаживалась посреди гостей, улыбаясь всей собственной ангельской ухмылкой. А на последующий денек она уезжала на целую неделю в Лондон, где держала холостяцкую квартиру, забиралась туда, как зверек в свою берлогу.

Я строго соблюдал наши условия. У нее был красивый вкус, и это она превратила Мандерли в такое красивое поместье, о котором вечно пишут, которое повсевременно фотографируют и посещают. Сады, цветники и даже азалии Счастливой равнины – все это создание Ребекки. До нее тут были только отличные природные условия, но все было достаточно заброшенным и диким. Тоже и в самом доме: большая часть древних вещей, которые с таковой гордостью указывает гостям Фритс, приобретено Ребеккой. Мой отец не имел никакого вкуса к таким вещам, и внутренняя отделка дома оставляла вожделеть наилучшего.

И так мы жили денек за деньком, месяц за месяцем. Я на все был согласен из-за Мандерли. Она была аккуратна в 1-ые годы, и о ней нигде ничего дурного не гласили. Но, по-моему, она стала наименее строго соблюдать наши условия. Знаешь, как мужик становится запивохой: поначалу он выпивает только время от времени, потом все почаще и почаще, пока это не становится у него неодолимой потребностью. Так было и с Ребеккой. Она начала приглашать собственных друзей в Мандерли, но поначалу делала это так осторожно, что я не сходу спохватился.

Потом она начала устраивать пикники в особняке на берегу. В один прекрасный момент я возвратился из Шотландии, куда ездил на охоту с друзьями, и отыскал тут с полдюжины ее компаньонов, которых никогда не лицезрел ранее.




Возможно Вам будут интересны работы похожие на: Г Р А Д О С Т Р О И Т Е Л Ь С Т В О 10 страница:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: Г Р А Д О С Т Р О И Т Е Л Ь С Т В О 10 страница