Сказка о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде

Притча о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде


* * *

Один правитель очень устарел и очами обнищал [615], а слыхал он, что за девять девятин, в десятом королевстве, есть сад с молодильными яблоками, а в нем колодец с живою водою: если съесть старику это яблоко, то он помолодеет, а водой этой помазать глаза слепцу – он будет созидать. У царя этого было три отпрыска. Вот он отправляет старшего на жеребце верхом в этот сад за яблоком и водой: царю охото и юным быть и созидать. Отпрыск сел на жеребца и отправился в далековато королевство; ехал-ехал, приехал к одному столбу; на этом столбе написано три дороги: 1-ая для жеребца сытна, а самому голодна, 2-ая – не быть самому живому, а 3-я жеребцу голодна, самому сытна.

Вот он подумал-подумал и поехал по сытной себе дороге; ехал-ехал, увидал в поле хороший-расхороший дом. Он подъехал к нему, поглядел-поглядел, растворил ворота, шапки не разламывал, головы не склонял, на двор вскакал. Хозяйка этого двора, баба-вдова не больно стара, молодца к для себя звала: «Добро пожалуй, гость дорогой!» В избу его ввела, за стол посадила, всякого яства накрошила и питья медового перевдоволь натащила. Вот молодец нагулялся и упал спать на лавке. Хозяйка ему гласит: «Не честь молодцу, не хвала удальцу ложиться одному! Ляжь с моею дочкою, прекрасною Дунею». Он тому и рад. Дуня гласит ему: «Ляжь ко мне плотней, будет нам теплей!» Он двинулся к ней и провалился через кровать: там его принудили молоть сырой ржи, а вылезть оттуда не моги! Отец старшего отпрыска ждал-ждал, и ожиданье растерял.



Правитель второго отпрыска выслал, чтобы яблоко и воды ему доставил. Он держал тот же путь и напал на ту же участь, как и старший его брат. От долгого жданья сыновьёв правитель больно-больно загоревался.

Младший отпрыск начал просить у отца позволенья ехать в тот сад; а отец ни за что не желает его отпустить и гласит ему: «Горе для тебя, сынок! Когда старшие братья пропали, а ты молод, как вьюноша [616], ты быстрее их пропадешь». Но он умоляет, папе обещает, что он постарается для отца лучше всякого молодца. Отец думал-думал и благословил его на ту же дорогу. На пути до вдовина дома с ним случилось все то же, что и с старшими братьями. Подъехал он ко двору вдовину, слез с жеребца, постучал у ворот и спросился ночевать. Хозяйка обрадовалась ему, как и этим, просит его: «Добро пожалуй, гость наш неожиданный!» Посадила его за стол, наставила всякого яства и питья, хоть завались! Вот он понаелся, желал ложиться на лавке. Хозяйка и гласит: «Не честь молодцу, не хвала удальцу ложиться одному! Ляжь с моей прекрасною Дунею». А он гласит: «Нет, тетушка! Проезжему человеку не годится так, а нужно в го'ловы кулак, а по'д бок так. Если бы ты, тетушка, баньку мне истопила и с твоей дочерью в нее пустила».

Вот вдова баню жарко-разжарко натопила и его с прекрасною Дунею туда проводила. Дуня такая же, как мама, злоехидна была, ввела его вперед и дверь в бане заперла, а сама в сенях покуда стала. Но молодец-удалец оттолкнул дверь и Дуню туда впер [617]. У него было три прутка: один металлический, другой свинцовый, а 3-ий металлический, и начал этими прутками Дуню хвостать [618]. Она орет, умоляет его; а он гласит: «Скажи, злая Дунька, куда девала моих братьев?» Она произнесла, что у их в подполье мелют сырую рожь. Он пустил ее. Пришли в избу, навязали лестницу на лестницу и братьев оттуда вывели. Он их пустил домой; но им постыдно к папе показаться – оттого, что с Дуней ложились и к черту не годились, и пошли они бродяжничать по полям и по лесам.

А молодец поехал далее, ехал-ехал, подъехал к одному двору, вошел в избу: там посиживает красна девушка, ткет утирки [619]. Он произнес: «Бог посодействовать для тебя, красноватая девушка!» А она ему: «Спасибо! Что, хороший молодец, от дела лытаешь либо дело пытаешь?» – «Дело пытаю, красна девушка! – произнес молодец. – Я пищу за девять девятин, в десятое королевство, в сад – за молодильными яблоками и за живой водой для собственного старенького и слепого батюшки». Она ему произнесла: «Ну, мудро [620] для тебя, мудро-мудро добраться ранее сада; но поезжай, на дороге живет другая моя сестра, заезжай к ней: она лучше меня знает и тебя обучит, что делать». Вот он ехал-ехал до другой сестры, доехал; так же, как и с первой, поздоровался, сказал ей об для себя и куда едет. Она повелела ему бросить собственного жеребца у ней, а на ее двукрылом жеребце ехать к ее старшей сестре, которая обучит, что делать: как побывать в саду и достать яблоко и воды. Вот он ехал-ехал, приехал к третьей сестре. Эта отдала ему собственного жеребца об 4 крыльях и отдала приказ: «Смотри, в этом саду живет наша тетка, ужасная колдунья; если подъедешь к саду, не жалей моего жеребца, погоняй хорошо, чтобы он сходу перелетел через стенку; а если он зацепит за стенку – на стенке наведены струны с колокольчиками, струны заструнят, колокольчики зазвенят, она проснется, и ты от нее тогда не уедешь! У ней есть жеребец о 6 крыльях; ты тому жеребцу у крыльев подрежь жилки, чтобы она на нем тебя не догнала».


Загрузка...

Он все так и поступил. Полетел через стенку на собственном жеребце, и жеребец хвостом зацепил не дюже [621] за струну; струны заструнели, колокольчики зазвенели, но тихо: колдунья пробудилась, да не разобрала отлично голоса струн и колокольчиков, снова зевнула и заснула. А молодец-удалец с молодильным яблоком и живой водою ускакал; заезжая к сестрам, жеребцов у их переменял и на собственном снова понесся в свою землю. Поутру рано ужасная колдунья увидела, что в саду у ней украдено яблоко и вода; она здесь же села на собственного шестикрылого жеребца, доскакала до первой племянницы, спрашивает ее: «Не проезжал ли здесь кто?» Племянница произнесла: «Проехал молодец-удалец, да уж издавна!» Она поскакала далее, спрашивает у другой и у третьей; те то же ей произнесли. Она еще поскакала и немножко не догнала, но уж молодец-удалец на свою землю пробрался и ее не боялся: сюда она скакать не смела, лишь на него поглядела, от злобы захрипела и так ему запела: «Ну, неплох ты, вор-воришка! Хороша твоя успешка! От меня успел ты ускакать, зато от братьев для тебя обязательно пропасть!» Так ему наворожила и домой поворотила.

Удалец наш приезжает в свою землю, лицезреет – братья его, бродяги, в поле дремлют. Он пустил собственного жеребца, не стал их будить, сам лег около и заснул. Братья пробудились, увидали, что брат их воротился в свою землю, легонько вытащили у него сонного из пазухи молодильное яблоко, а его взяли ну и бросили в пропасть. Он летел туда три денька, свалился в подземельное черное королевство, где люди всё делают с огнем. Вот он куда ни пойдет – все люди такие кручинные [622] и рыдают. Он спрашивает об их кручине. Ему произнесли, что у царя их одна и есть дочь – красивая царевна Полюша, и ее-то поведут завтра к змею на съедение; в этом королевстве каждый месяц дают семиглавому змею по девушке, так и ведется очередь девушкам – уж таковой у их закон! Сейчас наступила очередь до королевской дочери. Вот наш молодец вызнал хорошо об этом и пошел прямо к царю, гласит ему: «Я спасу, правитель, твою дочь от змея, только ты сам сделай мне то, о чем буду тебя после просить». Правитель обрадовался, обещал все для него сделать и выдать за него замуж свою дочь.

Вот пришел тот денек: повели красивую царевну Полюшу к морю, в трехстенную крепость, а с нею пошел удалец. Он взял с собою металлическую палку в 5 пудов. Остались там двое с царевной ожидать змея; ждали-ждали, кой о чем покуда погутарили. Он ей сказал о собственном похождении и что у него есть жива вода. Вот молодец произнес прелестной царевне Полюше: «Поищи покуда у меня в голове вши, а если я усну и прилетит змей, то буди меня моей палкою, а так меня не добудишься!» – и лег к ней на колени. Она стала находить у него в голове; он заснул. Прилетел змей, начал виться над царевною. Она стала будить молодца, толкать его руками, а палкой стукнуть (как он повелел) ей жаль; не добудилась и зарыдала; слеза ее канула ему на лицо – он пробудился и вскрикнул: «О, как ты меня кое-чем гойно [623] обожгла!» А змей стал уж спускаться на их. Молодец взял свою пятипудовую палку, махнул ею – и вдруг отшиб змею 5 голов, в другой махнул наотмашь [624] – и отшиб две последние; собрал все эти головы, положил их под стенку, а туловище бросил в море.

Но некий баловня-детина лицезрел все это и легонечко из-за стенки подкрался, отсек молодцу голову и бросил его в море, а прелестной царевне Полюше повелел сказать папе ее, царю, что он ее устерег [625], а если она так не произнесет, то он ее задушит. Делать нечего, Полюша поплакала-поплакала, и пошли они к папе, царю. Правитель их встрел [626]. Она ему произнесла, что этот детина ее уберег. Правитель невесть как рад, здесь же начал сбирать женитьбу. Гости наехались из других земель: царствуй, повелители да царевичи, все пьют, гуляют и веселятся; одна царевна кручинна, зайдет где под сараем в уголок и заливается там горючими слезами о собственном молодце-удальце.

Вот и вздумала она попросить собственного батюшку, чтобы он послал ловить в море рыбу, и сама она пошла с рыболовами к морю; затянули невод, вынули рыбы и бознать [627] сколько! Она посмотрела и произнесла: «Нет, это не моя рыба!» Затянули в другой, вынули голову и туловище молодца-удальца. Полюша скорей подбежала к нему, отыскала у него в пазухе пузырек с живой водой, приставила к туловищу голову, примочила водой из пузырька – он и оживел. Она ему поведала, как ее желает взять нелюбимый для нее детина. Удалец утешил ее и повелел идти домой, а он сам придет и знает что делать.

Вот пришел удалец в царску палату, там все гости опьяненные – играют да танцуют. Он сказался, что умеет играть [628] песни на различные голоса. Ему все рады, принудили играть. Он заиграл им до этого развеселую какую-то, прибасную [629] – гости так и растаяли, что больно гойно играет, дружка дружке расхвалили его; а там он заиграл кручинную такую, что все гости зарыдали. Вот удалец спросил царя, кто уберег его дочь? Правитель произнес, что этот детина. «Ну-ка, правитель, пойдем к той крепости и со всеми гостями твоими; если он достанет там змеиные головы, так я поверю, что он выручил царевну Полюшу». Пришли все к крепости. Детина тянул-тянул и ни одной головы не растянул, больно ему не под мочь [630]. А молодец только взялся – и растянул. Здесь и царевна поведала всю правду, кто ее устерег. Все признали, что удалец устерег цареву дочь; а детину привязали жеребцу за хвост и размыкали по' полю.

Царю охото, чтобы молодец-удалец женился на его дочери; но удалец гласит: «Нет, правитель, мне ничего не нужно, а только вынеси меня на наш белоснежный свет: я еще не докончил собственный ответ батюшке, он меня сейчас с живою водой ожидает – ведь он слепым живет». Правитель не может пригадать, как его на белоснежный свет поднять; а дочь не желает расстаться – возжелала с ним подняться, гласит собственному папе, что у их есть птица-колпали'ца: [631] она может их туда несть, только б было что ей в дороге есть.

Вот Полюша повелела для птицы-колпали'цы целого быка уничтожить и с собой его запасить [632]. Позже простились с подземельным царем, сели птице на хребет и помчались на божий белоснежный свет. Где больше птицу подкармливают, там она резче [633] в вершки [634] с ними подымалась; вот всего быка птице и стравили [635]. Делать нечего, страшатся, чтобы она не опустила их снова вниз. Полюша взяла отрезала у себя кусочек ляхи [636] и птице дала; а та их как раз на этот свет подняла и произнесла: «Ну, всю дорогу вы меня отлично кормили, но слаще последнего куска я отродясь не едала!» Полюша ей свою ляху развернула, птица ахнула и рыгнула: кусочек еще цел. Молодец снова приставил его к ляхе, живой водицей примочил – и царевне ляху исцелил.

Здесь пошли они домой. Отец, нашенский [637] правитель, их встрел, обрадовался невесть как! Удалец лицезреет, что отец его от того яблока помолодел, но все еще слеп. Он тотчас помазал ему глаза живой водой. Правитель стал созидать; здесь он расцеловал собственного сына-удальца и его жену из темного королевства. Удалец сказал, как братья унесли у него яблоко и бросили его в подземелье. Братья так испугались – ино [638] в реку покидались! А удалец на той царевне Полюше женился и раздиковинную пирушку сделал; я там обедал, мед пил, а какая у их капуста – ино сейчас в роте [639] пусто!

* * *

Жил-был правитель с царицею, у него было три отпрыска. Отправляет он собственных отпрыской разыскать его юность. Вот направились принцы в путь-дорогу, приезжают к столбу, от которого идут три дороги, и на том столбе написано: на право идти – молодец будет сыт, а жеребец голоден; влево идти – молодец будет голоден, а жеребец сыт; прямо идти – живому не быть. Старший принц поехал вправо, средний – влево, а младший – прямой дорогой. Много ли, не достаточно ли ехал меньшой брат – попадается ему канава глубочайшая. Не стал длительно мыслить, как через нее переехать; благословился, нахлыстал жеребца, проскочил на другую сторону и лицезреет избушку около глухого леса – на курьих ножках стоит. «Избушка, избушка! Повернись к лесу задом, ко мне передом». Избушка повернулась. Заходит в нее принц; там посиживает баба-яга. «Фу-фу! – гласит. – Доселева российского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче российский дух в виду является, в уста мечется! Что, хороший мо'лодец, от дела лытаешь али дела пытаешь?» – «Ах ты, древняя хрычовка! Не ты бы гласила, не я бы слушал. Ты до этого меня напой-накорми, да и тогда спрашивай». Она его напоила-накормила, вести выспросила и отдала ему собственного крылатого жеребца: «Поезжай, мой батюшка, к моей середней сестре».

Ехал он длительно ли, кратко ли – лицезреет избушку, заходит – там баба-яга посиживает: «Фу-фу! – гласит. – Доселева российского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче российский дух в виду является, в уста мечется! Что, хороший мо'лодец, дела пытаешь иль от дела лытаешь?» – «Эх, тетка! Напой-накорми, и тогда спрашивай». Она напоила-накормила и стала расспрашивать: «Какими судьбами внесло тебя в эти страны дальние?» – «Отец послал находить свою молодость». – «Ну, возьми на замену моего наилучшего жеребца и поезжай к моей старшей сестре».

Принц немедленно пускался в дорогу; длительно ли, не достаточно ли ехал – снова лицезреет избушку на курьих ножках. «Избушка, избушка! Стань ко мне передом, а к лесу задом». Избушка оборотилась; вошел – там посиживает баба-яга: «Фу-фу! Доселева российского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче российский дух в виду является, в уста мечется! Что, хороший мо'лодец, дела пытаешь иль от дела лытаешь?» – «Эх, древняя хрычовка! Не накормила, не напоила, да вестей спрашиваешь». Баба-яга накормила его, напоила, вестей повыспросила и отдала ему жеребца лучше прежних 2-ух: «Поезжай с богом! Неподалеку есть королевство – ты в ворота не езди, у ворот львы стерегут, а нахлыщи жеребца хорошо да прямо через тын перемахни, да смотри за струны не зацепи, не то все королевство взволнуется: тогда для тебя живому не быть! Как перемахнешь через тын, тотчас ступай во дворец – в заднюю комнату, отвори потихоньку дверь и узреешь, как дремлет царь-девица; у нее под подушкой пузырек с живой водой спрятан. Ты возьми пузырек и вспять торопись, на ее красоту не заглядывайся».

Принц сделал все, как учила его баба-яга; только 1-го не выдержал – на девичью красоту позарился… Стал на жеребца садиться – у жеребца ноги подгибаются, стал через тын перескакивать – и задел струну. Мгновенно все королевство пробудилося, встала и царь-девица и повелела жеребца оседлать; а баба-яга уж выяснила, что с хорошим мо'лодцем приключилося, и приготовилась к ответу; только успела она отпустить принца, как прилетает царь-девица и застает бабу-ягу всю растрепанную. Гласит ей царь-девица: «Как смела ты допустить такового негодяя до моего королевства? Он у меня был, квас пил, да не покрыл». – «Матушка, царь-девица! Чай, сама видишь, как мои волосы растрепаны; я с ним длительно дралась, да сладить не могла». Две другие бабы-яги то же произнесли. Царь-девица ринулась за принцем в погоню и только-только желала схватить его, как он через канаву перепрыгнул. Гласит ему вослед царь-девица: «Жди меня через три года; на корабле приеду».

Принц от радости не видал, как к столбу подъехал и как повернул от него в левую сторону; приезжает он на серебряную гору – на горе шатер раскинут, около шатра жеребец стоит, ест белоярую пшеницу да пьет медовую сытицу, а в шатре лежит хороший мо'лодец – его родной братец. Гласит ему меньшой принц: «Поедем-ка старшего брата отыскивать». Оседлали лошадок и поехали в правую сторону; подъезжают к золотой горе – на горе раскинут шатер, около него жеребец ест белоярую пшеницу, пьет медовую сытицу, а в шатре лежит хороший мо'лодец – их старший брат. Они его разбудили и поехали все совместно к тому столбу, где три дороги сходятся; сели здесь отдохнуть. Два старшие брата стали меньшого расспрашивать: «Нашел ты батюшкину юность?» – «Нашел». – «Как и где?» Он сказал им все, как было, прилег на травку и уснул. Братья изрубили его на маленькие кусочки и разбросали по чистому полю; взяли с собой пузырек с живой водою и направились к папе.

Вдруг прилетает жар-птица, собрала все разбросанные кусочки, склала их, как надо быть человеку; позже принесла во рту мертвой воды, вспрыснула – все кусочки срослися; принесла живой воды, вспрыснула – принц оживился, встал и гласит: «Как я длительно спал!» Отвечает жар-птица: «Век бы для тебя спать беспробудным сном, если бы не я!» Принц поблагодарил ее и пошел домой; отец его невзлюбил и сослал с глаз долой; так он целые три года и шатался по различным углам.

Как прошло три года, приплывает на корабле царь-девица и отправляет к царю письмо, чтоб отправил к ней виновника; а если воспротивится – она выжжет и вырубит все королевство дотла. Правитель отправляет к ней старшего отпрыска; тот пошел к кораблю. Увидали его двое мальчишек, двое отпрыской царь-девицы, и стали спрашивать у собственной матушки: «Не этот ли наш батюшка?» – «Нет, это ваш дядюшка». – «Как же нам его повстречать?» – «Возьмите по плетке да проводите назад». Воротился старший принц домой, как будто несолоно хлебал! А царь-девица с теми же опасностями просит выдачи виновного; отправляет правитель другого отпрыска – и с ним то же случилось, что и с первым.

Здесь отдал приказ правитель искать меньшого принца, и как скоро его отыскали, отец стал посылать на корабль к царь-девице. А он гласит: «Тогда пойду, когда до самого корабля будет выстроен хрустальный мост, а на мосту будет много различных яств и вин наставлено». Нечего делать, выстроили мост, наготовили яств, запасли вин и медов. Принц собрал собственных товарищей и гласит: «Идите со мной в провожатых, ешьте и пейте, ничего не жалейте!» Вот идет он по' мосту, а мальчишки кричат: «Матушка! Кто это?» – «Это ваш батюшка». – «Как же нам его повстречать?» – «Возьмите под ручки и ведите ко мне». Здесь они лобзались, обымались, миловались; а после поехали к царю и поведали ему все, как было. Правитель старших отпрыской со двора согнал, а с наименьшим начал совместно жить-поживать, добра наживать.

* * *

В неком королевстве, в неком государстве жил-был правитель; у царя было три отпрыска: два – умные, 3-ий – дурачина. Как-то приснился царю сон, как будто за тридевять земель, в тридесятом государстве, есть красноватая де'вица, у которой с рук и ног вода течет: кто этой воды изопьет, тот на 30 лет молодее станет. А правитель был очень стар; призвал он собственных деток и думных людей и гласил им: «Не сможет ли кто мой сон разгадать?» Отвечали царю думные люди: «Ваше величество! Мы видом не видали, а слыхом слыхали про такую красноватую де'вицу! Как до нее дойти, того нам неведомо».

Возговорил здесь большой отпрыск, Дмитрий-царевич: «Батюшка! Благослови меня на все на четыре стороны ехать, людей поглядеть, себя показать, про красноватую де'вицу разыскать». Отец отдал ему свое родительское благословение. «Бери, – гласит, – казны сколько охото и всякого войска сколько надобно».

Дмитрий-царевич взял 100 тыщ войска и отправился в путь-дорогу; едет денек, едет неделю, едет месяц, и два, и три, у кого ни спросит – никто не знает про красноватую де'вицу, и заехал в такие места пустынные, что только небо да земля. Погнал жеребца далее – и вот перед ним гора высокая-высокая! Очами не вскинешь! Кое-как взлез на эту гору и отыскал там старого, седоватого старика. «Здравствуй, дедушка!» – «Здравствуй, хороший мо'лодец! Что, от дела лытаешь али дела пытаешь?» – «Дела пытаю». – «Что ж для тебя нужно?» – «Да слышал я, что за тридевять земель, в тридесятом государстве, есть красноватая де'вица – с рук и с ног вода целющая точится: кто этой воды достанет да изопьет, тот 30 годами молодее будет». – «Ну, брат, для тебя туда не доехать!» – «Отчего так?» – «Оттого, что есть на пути три реки широкие, на тех реках три перевоза: на первом перевозе отсекут для тебя правую руку, на втором – левую ногу, а на 3-ем голову снимут». Дмитрий-царевич прикручинился, повесил буйную голову ниже могучих плеч и задумывается: «Не то отцову голову, не то свою жалеть! Ворочусь-ка я назад». Спустился с горы, воротился к папе и гласит: «Нет, батюшка, не мог разыскать; про ту де'вицу нигде слыхом не слыхать!»

Стал проситься середний отпрыск, Василий-царевич: «Батюшка! Благослови меня, может я разыщу». – «Ступай, сынок!» Василий-царевич взял с собой войска 100 тыщ и отправился в путь-дорогу; едет денек, едет неделю, едет месяц, и два, и три, и заехал в такие места пустынные, что только леса да болота. Отыскал здесь бабу-ягу костяную ногу', ж… жилиную. «Здравствуй, баба-яга костяная нога!» – «Здравствуй, хороший мо'лодец! Что, от дела лытаешь али дела пытаешь?» – «Дела пытаю! Слышал я, что за тридевять земель, в тридесятом государстве, есть красноватая де'вица – с рук и с ног целющая вода льется». – «Есть, батюшка, есть! Только для тебя туда не доехать». – «Отчего так?» – «Оттого, что есть на пути три перевоза: на первом перевозе отсекут для тебя правую руку, на втором – левую ногу, а на 3-ем – голова долой». Василий-царевич задумался: «Не то отцову голову жалеть, не то свою сберегать! Ворочусь-ка я вспять подобру-поздорову». Воротился и произнес папе: «Нет, батюшка, не мог разыскать; про ту де'вицу нигде слыхом не слыхать!»

Стал проситься меньшой отпрыск, Иван-царевич: «Батюшка! Благослови, не найду ли я». Отец благословил: «Ступай, разлюбезный отпрыск! Бери для себя войска и казны сколько надобно». – «Мне ничего не нужно, только дай хорошего жеребца да меч-кладенец». Сел Иван-царевич на жеребца, взял меч-кладенец и отправился в путь-дорогу; едет денек, едет неделю, едет месяц, и два, и три, и заехал в такие места, что жеребец его по колена в воде, по грудь в травке идет, а ему, хорошему мо'лодцу, есть нечего. Увидал избушку на курьих ножках, вошел туда, а в избушке посиживает баба-яга костяная нога. «Здравствуй, бабушка!» – «Здравствуй, Иван-царевич! Что, от дела лытаешь али дела пытаешь?» – «Какое дело! Пищу в тридесятое правительство: там, молвят, есть красноватая де'вица – с рук и с ног вода целющая точится». – «Есть, батюшка! Хоть видом не видала, а слыхом слыхала; только для тебя до ней не добраться». – «Отчего так?» – «Оттого, что есть на пути три перевоза: на первом перевозе отсекут для тебя правую руку, на другом – левую ногу, а на 3-ем – голову». – «Ну, бабушка, одна голова не бедна! Поеду – что бог даст». – «Эх, Иван-царевич! Лучше вспять воротись, ты еще млад парень – нигде в небезопасных местах не бывал, огромных страхов не видал». – «Нет, если взялся за гуж – не гласи, что не дюж!»

Попрощался с бабой-ягою и поехал далее: едет денек, другой и 3-ий и подъезжает к первому перевозу. Перевозчики на другой стороне дремлют. «Что делать? – задумывается Иван-царевич. – Если крикну – навек оглушу, если свистну – перевоз потоплю». Свистнул он вполсвиста; перевозчики тотчас вскочили и переправили его через реку. «Что вам за работу, братцы?» – «Подавай правую руку». – «Ну, рука мне самому нужна!» Махнул принц клинком направо-налево, перебил всех перевозчиков, сел на жеребца и поскакал. На 2-ух других перевозах точно так же отвертелся. Подъезжает к тридесятому государству, на рубеже одичавший человек стоит – ростом с лесом ровен, шириной как будто копна большая, в руках держит приземистый дуб. Гласит гигант Ивану-царевичу: «Куда, червь, едешь?» – «Еду я в тридесятое королевство, желаю повидать красноватую де'вицу, у которой с рук и с ног целющая вода льется». – «Куда для тебя, коротышке! Я 100 лет стерегу ее королевство; не для тебя чета – приезжали сюда сильномогучие богатыри, ну и те пали от моей крепкой руки; а ты что? Как есть червь!»

Лицезреет принц, что не сладить ему с гигантом, и повернул в сторону; шел-шел и очутился в глухом лесу. В лесу стоит избушка, а в избушке стародревняя старуха посиживает; увидала хорошего мо'лодца и гласит: «Здравствуй, Иван-царевич! Для чего тебя бог внес?» Он сказал ей все без утайки; старуха отдала ему зелье магическое да клубочек. «Ступай, – гласит, – в незапятнанное поле, разведи костер и брось в огнь это зелье; да смотри, сам за ветром стань. От этого зелья магического заснет гигант крепким сном; ты сруби ему голову, покати клубочек и поезжай за ним следом. Клубочек доведет тебя до тех мест, где царит красноватая де'вица; живет она в большенном золотом дворце и нередко выезжает с своим войском в зеленоватые луга тешиться: девять дней гуляет, да позже девять дней богатырским сном спит». Иван-царевич поблагодарил старуху и поехал в незапятнанное поле; в чистом поле развел костер и бросил в огнь магическое зелье. Буйным ветром потянуло дым в ту сторону, где стоял начеку одичавший человек; замутилось у него в глазах, лег он на сырую землю и крепко-крепко уснул. Иван-царевич отрубил ему голову, покатил клубочек и пустился далее.

Ехал-ехал – вон уж золотой дворец показывается; свернул с дороги, жеребца на травку пустил, а сам в кустики залез. Только успел спрятаться, от золотого дворца пыль столбом поднимается: выезжает красноватая де'вица с своим войском в зеленоватые луга тешиться. Глядит принц – все войско из одних девиц набрано: та хороша, а та еще лучше! А всех краше, ненагляднее сама королева. Девять дней она в зеленоватых лугах гуляла, а принц глаз с нее не сводил и все не мог насмотреться. На десятый денек идет он в золотой дворец: на пуховой на постели лежит красноватая де'вица, богатырским сном почивает – с рук и с ног целющая вода точится; совместно с нею дремлет и ее войско верное. Иван-царевич набрал два пузырька целющей воды; молодецкое сердечко не выдержало – смял он де'вичью красу, вышел из дворца, сел на собственного хорошего жеребца и поскакал домой.

Девять суток спала красноватая де'вица, как проснулась – жутко разгневалась, ногами затопала и зычным голосом кликнула: «Какой негодяй тут был? Мой квас пил, ничем не покрыл». Вскочила на свою быстролетную кобылицу и ударилась в погоню за Иваном-царевичем: кобылица бежит, земля дрожит! Догнала хорошего мо'лодца, стукнула клинком и прямо в грудь угодила. Свалился принц на сырую землю; ясные глаза запираются, красная кровь запекается. Взглянула на него красноватая де'вица, и взяла ее жалость величавая: другого такового красавчика во всем свете выискать! Приложила к его ране свою руку белоснежную, намочила целющей водой – и вдруг рана заживилася, и встал Иван-царевич здрав-невредим. «Возьмешь меня замуж за себя?» – «Возьму, красноватая де'вица!» – «Ну, поезжай домой да ожидай меня через три года».

Иван-царевич простился со собственной названной невестою и стал путь продолжать. Подъезжает к собственному королевству, а старшие братья всюду караулы поставили, чтобы его до отца не допустить. Караулы тотчас дали знать, что Иван-царевич едет; старшие братья повстречали его на дороге, напоили допьяна, отняли пузырьки с целющей водою, а его самого в пропасть бросили. Очутился Иван-царевич на том свете…

* * *

Жил да был правитель; у царя было три отпрыска: Федор, Егор да Иван; Иван был не совершенно умен. Отправляет правитель старшего отпрыска по живую воду, по сладкие моложавые яблоки; он поехал и доезжает до росстанья [640]. Здесь столб стоит, на столбе роспись: на право идти – попить да поесть, на лево идти – головушку убить; он поехал на право и приезжает к дому; входит в избу, а здесь де'вица гласит ему: «Федор-царевич! Ложись со мной спать». Он лег; она взяла ну и спихнула его неизвестно куда. Правитель, не дождавшись его длительно, другого отпрыска отправляет. Этот поехал и до такого же места приезжает; заходит в избу. Де'вица и этого так же уходила. Правитель отправляет третьего отпрыска: «Поезжай ты!»

Младший отпрыск поехал, доезжает до такого же росстанья и гласит: «Для отца поеду голову гробить!» – и поехал на лево; доезжает до избушки, заходит туда, а в избушке ягишна – посиживает за пряслицей, прядет шелкову кудельку на золотое веретенце и гласит: «Куда, русска коска Иван-царевич, поехал?» Он отвечает: «Напой-накорми, тожно все расспроси». Она напоила-накормила и спрашивает; он гласит: «Я поехал по живую воду, по сладкие моложавые яблоки – туда, где живет Белоснежная Лебедь Захарьевна». Ягишна гласит: «Едва ли достанешь! Разве я помогу», – и дает ему собственного жеребца. Он сел и поехал; доезжает до другой сестры ягишны. Взошел в избу, она ему гласит: «Фу-фу, российской коски слыхом было не слыхать, видом не видать, а сейчас сама на двор пришла; куда, Иван-царевич, поехал?» Он отвечает: «Прежде напой-накорми, тожно расспроси». Она напоила-накормила его; он и гласит: «Я поехал добывать живую воду, сладкие моложавые яблоки – туда, где живет Белоснежная Лебедь Захарьевна». – «Едва ли достанешь!» – произнесла баба и отдала ему собственного жеребца.

Принц поехал до третьей ягишны; заходит в избу, та гласит: «Фу-фу, российской коски слыхом было не слыхать, видом не видать, сейчас российская коска сама на двор пришла; куда, Иван-царевич, поехал?» – «Прежде напой-накорми, тожно расспроси». Она напоила-накормила его; он и гласит: «Я поехал по живую воду, по сладкие моложавые яблоки». – «Трудно, принц! Чуть ли достанешь». Позже дает ему собственного жеребца, семисотную палицу и наказывает: «Когда станешь подъезжать к городку, то стукни жеребца палицей, чтоб он проскочил за симу' [641]». Так он и сделал: проскочил за симу', поставил собственного жеребца к столбу и идет в палаты Белоснежной Лебеди Захарьевны. Слуги его не пускают; а он через пробивается: «Я, – гласит, – Белоснежной Лебеди записку несу». Достигнул до покоев Белоснежной Лебеди Захарьевны; в то время она прочно спала, на пуховой на постели разметалася, а жива вода стояла у ней под зголовьем. Он взял воды, поцеловал девушку и пошутил с ней негораздо; позже, набравши моложавых яблоков, поехал вспять. Жеребец его скочил чрез симу' и задел за край. Вдруг зазвенели все колокольчики, все прозвончики, весь город проснулся. Белоснежная Лебедь Захарьевна забегалась – ту няньку лупит, другую колотит, орет: «Вставайте! Кто-то в доме был, воды испил, колодезь не закрыл».

Меж тем принц пригнал к первой ягишне, переменил лошадка; а Лебедь Захарьевна за ним гонится, приехала к той ягишне, у которой принц только-только жеребца сменил, и спрашивает: «Куда ты ездила? У тебя лошадка потна». Та отвечает: «Ездила в поле скота выгонять». Иван-царевич переменил у 2-ой ягишны жеребца; а Лебедь Захарьевна прямо за ним приезжает и гласит: «Куда, ягишна, ездила? У тебя лошадка потна». – «Я ездила в поле скота выгонять, оттого у меня лошадка спотела». Иван-царевич доехал до последней ягишны, переменил лошадка; а Лебедь Захарьевна все гонится, приезжает после него, спрашивает ягишну: «Что у тебя лошадка потна?» Та отвечает: «В поле ездила скота выгонять».

Отселе она домой воротилась; а Иван-царевич поехал к братьям. Приходит к дому, где они были; де'вица выскочила на крыльцо, гласит: «Добро пожаловать!» Позже зовет его спать с собою. Принц гласит: «Напой-накорми, тожно спать клади». Она напоила-накормила и снова гласит: «Ложись со мной!» Отвечает принц: «Наперед ты ложись!» Она легла наперед, он ее и спихнул; де'вица полетела неизвестно куда. Иван-царевич задумывается: «Ну-ка вскрою эту ловушку; не там ли мои братья?» Вскрыл – они здесь и посиживают; гласит им: «Выходите, братья! Что вы здесь делаете? Не постыдно ли вам?» Собрались и поехали все вкупе домой к папе. Вот дорогою старшие братья вздумали уничтожить младшего; Иван-царевич вызнал их думу и гласит: «Не лупите меня; я вам все отдам!» Они на то не согласилися, уничтожили его и косточки разбросали по чистому полю. Жеребец Ивана-царевича собрал его косточки в одно место, вспрыснул живою водой; у него коска с коской, суставчик с суставчиком срослися; принц оживился и гласит: «Долго я спал, да скоро встал!» Приходит к собственному папе в чежелке' [642]; отец, увидавши, гласит ему: «Ты куда прогуливался? Поди нужные места очищать».

Меж тем выезжает Белоснежная Лебедь Захарьевна на заповедные луга королевские и отправляет к царю письмо, чтоб он выдал ей виновного. Правитель отправляет старшего отпрыска. Дети Белоснежной Лебеди, завидя его, кричат: «Вон наш батюшка идет! Чем мы будем его потчевать?» А мама гласит: «Нет, это не отец, а дядя ваш; потчуйте его тем, что у вас в руках». А у их было по дубинке; они так ему бока навохрили (наколотили), что чуть дошел до дому. Позже правитель отправляет второго отпрыска; этот идет, дети обрадовались и кричат: «Вон наш батюшка идет!» А мама гласит: «Нет, это ваш дядюшка». – «Чем же мы его будем потчевать?» – «А что у вас в руках, тем и потчуйте!» Они так же ему бока навохрили, как и старшему брату. Тожно отправляет Белоснежная Лебедь Захарьевна к царю сказать, чтоб отправил виновного. Правитель, в конце концов, отправляет младшего отпрыска; он бредет – на нем лаптишки худенькие, чежелко' худенькое. Малыши кричат: «Вон нищий некий идет!» А мама гласит: «Нет, это ваш батюшка». – «Чем мы будем его потчевать?» – «А чем бог послал!» Когда Иван-царевич пришел, она надела на него неплохую лопоть (одежку), и поехали они к царю. По приезде Иван-царевич поведал папе свое похождение: как он из ловушки братьев добыл и как они уничтожили его. Отец рассердился, взял их разжаловал и приставил к низким должностям, а младшего отпрыска взял к для себя в наследники.

* * *

Бывало-живало – в неком королевстве, в неком государстве, у царя Ефимьяна было три отпрыска: 1-ый отпрыск – Павел, 2-ой отпрыск – Федор и 3-ий отпрыск – Иван Запечный. Правитель Ефимьян стал стариться и, собрав свою силу, спросил: «Кто бы съездил за молодою и живою водою? Я бы тому добро сделал». И удумали ба'ра: «Опрично твоего отпрыска, Павла-царевича, некоторому ехать». Правитель дает ему тыщу рублей и собственного хорошего жеребца. Павел-царевич садится на того хорошего жеребца и стежит [643]; много времени ехал, попал на росстань – на росстани стоит дуб, на дубу подписано: на право ехать – мертвому быть, а на лево ехать – к Ире мягенькой перине попадешь, спать мягко и хлебать кисель! Ира мягенькая перина встречает Павла-царевича: «Поди-тко ты, Павел-царевич, разболокайся и разувайся, клади свое цветное платьице – хоть тыща рублей либо две будь, ничто твое не утеряется!» Напоила-накормила, на пуховик спать повалила: «Ложись к стене, а я лягу на крайчик!» Она его под середку схватила, пришибла им пол, и улетел он в погреб, а погреб 30 сажо'н глубины; бросила к нему кудельки: «Когда научишься прясть, в ту пору дам для тебя есть!»

Правитель Ефимьян не мог собственного отпрыска дождаться и стал собирать снова свою силу; спрашивает: «Кто бы съездил по живую и моло'дую воду? Я бы тому добро сделал». Думали-подумали ба'ра и возговорили: «Опрично твоего отпрыска, Федора-царевича, некоторому ехать». Правитель Ефимьян дает ему две тыщи рублей и собственного хорошего жеребца; Федор-царевич садился на того жеребца, много времени ехал; когда попал на ту же росстань – на росстани стоит дуб, на дубу подписано: на право ехать – дак мертву быть, а на лево ехать – дак попасть к Ире мягенькой перине, спать мягко и хлебать кисель. Ира мягенькая перина, встречая, мурлычет: «Поди-тко ты, Федор-царевич, и куды ты, родимый, поехал? Куды тя бог понес?» Накормила-напоила, на пуховик спать повалила: «Ложися к стене, а я лягу на край!» Схватила его под середку и прошибла через пол; он упал в тот же демонский погреб.

Правитель Ефимьян не мог дождаться собственного отпрыск Федора, стал собирать свою силу: «Кто бы съездил по живую, по молоденькую воду? Я бы тому сделал добро». И собран был большой совет, на котором тоже положили, что опрично твоего отпрыска Ивана-царевича некоторому ехать. Иван-царевич затужился и запечалился, приходит по вечеру к бабушке-задворенке. Бабушка-задворенка гласит: «Что, Иван-царевич, затужился и запечалился?» – «Как мне не горевать и не грустить? Бачка отправляет по живую, по молоденькую воду, за тридевять земель, в тридесятую землю, за белоснежное море – в дивье королевство, ан нет у моего батюшки хорошего коня». – «Как нет у твоего батюшки хорошего жеребца? Есть хороший жеребец, заперт за 3-мя дверьми, третьи двери уже копытом пробивает! Этот жеребец будет для тебя служить верою и правдою. А караулит жеребца плехатый [644] старик; приди, старика по плеши больно хлопни – даст для тебя хорошего коня». По произнесенному, как по писаному, схватил Иван-царевич жеребца под повод и троижды около себя обернул; жеребец взмолился человеческим гласом Ивану-царевичу, что я буду для тебя служить верою и правдою. У жеребца этого из ушей дым валит, из ноздрей искры сыплются, из рота пламя пышет. Иван-царевич садится на добра жеребца, стежит его по толстым ребрам, и скачет жеребец выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, горы, реки и озера меж ног пропускает, поля-луга хвостом устилает.

Много времени ехал принц и доехал до того ж дубу – стоит дуб на росстани, и подписано на дубу: на право ехать – мертву быть, а на лево ехать – к Ире мягенькой перине попасть, спать мягко и хлебать кисель. Он и гласит: «Видно, мои братья уехали киселя хлебать!» Сам поезжает на право по живую и по молоденькую воду; ехал много времени, доехал до бабушки-задворенки. Бабушка-задворенка встречает Ивана-царевича: «Куды ты, бажоный [645], поехал?» – «Бабушка-задворенка! Напой-накорми, на пуховик спать повали, в головушки сядешь и спрашивать станешь». Она его накормила-напоила, спать положила. «Я, – гласит принц, – поехал по живую и по молоденькую воду за тридевять земель, в тридесятую землю – в дивье царство». – «Иван-царевич! Не быть для тебя живому». – «Авось бог и пособит!»

Иван-царевич поутру встает ранехонько, моется белехонько; бабушка-задворенка накормила его завтраком и дает ему жеребца еще лучше того и гласит: «Полтора часа только караулы дремлют в дивьем королевстве; не зевай!» Приехал он в то королевство; жеребец разбежался и проскочил чрез каменную стенку; принц поставил жеребца к столбу – к золочену кольцу, и набрал воды живыя и молодыя, и пошевелил мозгами разумом: «Времени еще четверть часа нет, схожу-ка я к девушке – посмотреть». И лицезреет: дремлют двенадцать девиц, все как одна; царь-девицу по тому мог выяснить – дремлет, пышет, как будто с дубу лист бруснет [646]. И удумал сменяться с нею именными перстенями: ее перстень к для себя взял, а собственный перстень ей дал, и приходит к жеребцу. Жеребец гласит человеческим языком: «Ой, Иван-царевич! Мне тебя не увезти; поди на росе выкатайся, самоцветное платьице выхлопай [647]». Сделал то Иван-царевич и садился на собственного хорошего жеребца; жеребец разбежался, проскочил чрез городскую стенку, да задней ногой за струну задел; струны запели, колокола загудели, караулы сбунтовались [648], что за муха в городку была?

По времени царь-девица просыпается и собственных караулов отправляет: «Подите состижите!» [649], а он впромеж приезжает к бабушке-задворенке; «Что, Иван-царевич, длительно призамешкался?» Дает ему щетку, кремешок, площадку: [650] «Станут тебя состигать, ты брось щетку и проговори троижды: стань, чаща, от земли до неба, чтоб конному проезда, пешему прохода и птице просвета не было!» Караулы, наехав на чащу, взад воротилися к кузнецу, топоров наковали, прискакали и желали было эту чащу рассекать, глядят – нет ничего. «Морочит, видно!» – и всё здесь покинули. Стали снова состигать; принц кинул кремешок и проговорил троижды: «Стань, гора кременная, от земли до неба, от востоку до западу!» Караулы, наехав на гору', взад воротились к кузнецу, молотов наковали, прискакали – нет ничего: «Морочит проклятый!» Здесь и молоты пометали. В 3-ий раз, когда стали состигать, бросил он площадку и проговорил троижды: «Расплывись, река пламенная!» – и сделалась река, за кою караулы мост смостили.

В ту пору принц далековато уехал. Не догнав за тою промешкою, караулы воротились вспять; а Иван-царевич приехал к дубу на росстани: «Съездить мне-ка к братьям, живые они либо нет?» Приезжает к Ире мягенькой перине, и встречает Ира мягенькая перина Ивана-царевича. «Куды, – гласит, – поехал? Куды тебя бог понес? Раздевайся, разболокайся, свое цветное платьице на стол клади – хоть тыща, хоть две будь, ничто твое не утеряется!» Напоила-накормила, на пуховик спать повалила. «Ложись к стене!» Он гласит: «Я не сплю у стены, а сплю на крайчику». Необходимо было ей самой у стены лечь; принц ее схватил под середку и прошиб через пол, и улетела Ира мягенькая перина в погреб, а он опустил конец веревки, вынул собственного брата и произнес: «Волочите друг по дружке всех и отчаливайте по домам!»

Сам садится на собственного хорошего жеребца; доехав до старенького дубу, спускает жеребца в незапятнанное поле питаться и ложится спать. Приходит к нему старичок и гласит: «Ой, Иван-царевич, тебя уничтожат!» – «Врешь, старенькый; сгинь с глаз!» Старшие братья, идучи домой, согласились меж собою и уничтожили Ивана-царевича, живую и молоденькую воду отобрали; приходят к собственному папе и дали ему той воды живыя и молодыя. Он испил и стал лучше старины [651]. Вот приходит старичок к Ивану-царевичу – только оставалась одна хребетная кость; садится он под хребетную кость, прилетел ворон клевать, он ворона захватил за' ногу и произнес: «Черное вороньё! К этой туше соберите косьё; буде не соберете, то весь род ваш выведу». Темное вороньё заревело, стали со всех боков косьё снашивать; старичок стал ложить косточку к косточке, косьё склал, дунул – стало тело, другожды дунул – зашевелился, троижды дунул – вскочил хороший мо'лодец: «Ну, старичок! Как я призаспался». – «Кабы да не я, ты бы все еще спал!» Очнулся принц – что голый, и гласит старичку: «Одень меня!» Старичок дунул – он и оделся. Приходит Иван-царевич в Ефимьянское королевство, нанялся в цареве кружале [652] сороковки [653] катать; рядил за работу для себя два ведра в день вина зеленоватого, и живет так больно забавно много времени.

Царь-девица приходит под Ефимьянское королевство на корабле, состроила мосты калиновые – на три грани испротесанные, по три гвоздя заколоченные; на концах были гульбища, по гульбищам были пташицы, пели-выпевали всякими словесами, различными голосами; поверх моста красноватым сукном устлано. И пишет она царю Ефимьяну: «Подай виновного человека!» Правитель отправляет собственного отпрыска Павла: «Поди с ответом». Он разулся и пошел с босыми ногами – нужно сукна не запачкать; идет по'д гору. У царь-девицы было два отпрыска – от Ивана-царевича народилися; молвят они: «Вот тот принц идет, что живую воду взял!» – «Нет, не тот! Накормите его морскою кашею: не повинет – дак не ходи!» Взяли его о корабль хлопонули; Павел-царевич чуть с корабля ушел. Вторично пишет к царю Ефимьяну: «Подай виновного человека!» Правитель Ефимьян отправляет другого отпрыска, Федора; этот, пойдя, черевички с ног снял. «Надеть, – гласит, – красноватого сукна не запачкать!» Завидя его, царь-девица тот же приказ дала: накормить морскою кашею. «Не повинет – дак не ходи!» Чуть с корабля живой ушел.

И грозно в-третьяжды пишет царю Ефимьяну: «Царь Ефимьян! Подай виновного человека». Он не знает, кого отправить, затужился и повелел ярыжкам находить всюду виновного; а Иван-царевич, гуляя на кружале, гласит: «Видно, моя вина, нужна и моя голова! Пойдемте со мною, все пропойцы! Еще вас угощу и потешу. Во имя мое сукна рвите, пташиц берите и мосты ломите!» От того под горою гам сделался; у царь-девицы малыши устрашилися и произнесли ей, что враг подходит. А она в ответ: «Какой враг! То идет ваш тятька, у него такая ухватка!» Иван-царевич пришел на корабль, с царь-девицею обнялся, в уста поцеловался; она корабль от берегу отвалила и пошла в дивье королевство, вышла за него там замуж, и стали они жить да быть, и сейчас живут, хлеб жуют.

* * *

Жил правитель, у этого царя было три отпрыска; гласит правитель детям своим: «Привиделось мне во сне, что в неком королевстве, за триста земель, в трехсотенном государстве, есть Лена Красивая, и есть у ней жива и мертвая вода и моложавые яблоки; не сможете ли вы, дети, достать?» Старшие два отпрыска и молвят: «Благослови нас, батюшка! Мы пойдем доставать». Он их и благословил, и пошли они; а 3-ий отпрыск, восьмилетний, остался дома. Через два года стал и последний отпрыск проситься, что «и я поеду за своими братьями; чего-нибудть и я им помогу». И гласит отец: «Где же для тебя с юных лет идти на чужую сторону?» Позже поразмыслил правитель и отпустил его, и стал ему отпрыск гласить: «Батюшка! Пожалуйте мне лошадку». Правитель гласит: «Ну, поди – выбирай: у меня в конюшне 500 лошадей». Он пошел; которую лошадка стукнет по крестцу, так и с ног долой свалится; из пятисот лошадок не избрал ни одной по для себя лошадки и сказывает собственному папе, что «я, батюшка, у тебя не избрал ни одной лошадки; сейчас пойду в незапятнанное поле, в зеленоватые луга – не выберу ль по для себя лошадки в табунах?»

Пошел в незапятнанное поле; долго-долго шел, на пустом месте стоит изобка [654], а в изобке посиживает древняя старуха. Спрашивает ее Иван-царевич: «Что, бабушка, не знаешь ли ты где табунов и нет ли в табунах добротных лошадок?» Ответ держит старуха: «На что все-таки лучше – у твоего батюшки 500 лошадок!» Гласит Иван-царевич, что «у моего отца нету по мне ни одной лошади». – «Коли так, поди же ты, Иван-царевич, вот тут есть село, около села есть гора, на этой горе валяется богатырь вместо собаки; возьми ты спросись у попов: можно ли похоронить этого богатыря? Есть у богатыря жеребец за двенадцатью дверьми стальными, за двенадцатью замками медными, на 12-ти цепях; один клинок у него четыре человека на носилках носят». Попки взялись и похоронили этого богатыря; а Иван-царевич собрал поминальный стол и накупил всякого запасу из харчевого, вин, водок, столов и стульев, ножей и ложек. И отобедал люд православный; гласит Иван-царевич: «Бери, люд православный, что кому нужно!»

Тотчас зачали тащить, что кому нужно, и разнесли по домам; остался один Иван-царевич на горе', и говорит ему мертвый богатырь: «Благодарю тебя, млад Иван-царевич, что похоронил меня в честности, и дарю для тебя собственного жеребца: стоит он в казенном погребе за двенадцатью дверьми стальными, за двенадцатью замками медными, на 12-ти цепях; дарю для тебя и клинок и латы мои. Если сможешь, обладай на здоровье!» Иван-царевич пошел в казенный погреб и начал двери разламывать; он кулаком дверь проломит, а лошадка цепь перервет. Так Иван-царевич все двери переломал, а лошадка все цепи перервала. И желала эта лошадка на волю уйтить; но Иван-царевич ухватил ее за гриву и гласит: «Стой, жеребец, волчье мясо, сорокаалтынная кляча! Кому же на вас и ездить, как не нам, хорошим мо'лодцам?» Надел на жеребца узду, оседлал его; на себя наложил латы богатырские, в правую руку клинок взял и начал клинком помахивать, ровно как гусиным пером.

Отчаливает он в путь-дорогу; ехал много ли, не много ли время, все земли проехал и попал в трехсотенное правительство, где только лес да вода. В лесу тропинка есть – только пешему пройти да верхом проехать; Иван-царевич пустился по той тропинке и приехал к избушке. Вошел в эту избушку; там живет красноватая женщина. Гласит ему женщина: «Куда тебя бог несет?» Отвечает Иван-царевич: «К твоей сестре, Лене Прелестной, – достать живой и мертвой воды и моложавых яблоков да ее портрет». – «Садись же ты, хороший мо'лодец, на моего летучего орла; а собственного жеребца у меня оставь». Сел он на орла и полетел. Летел-летел, стоит еще избушка; вошел – в избушке посиживает красноватая женщина. Спрашивает Иван-царевич: «Как бы мне проехать к твоей сестре, Лене Прелестной?» Гласит женщина: «Садись на моего орла, а собственного у меня оставь, и прилетишь ты к ее дому; там стоят двенадцать церквей, и от всякой церкви всё шнуры натянуты. Постарайся ты, как можно, чтоб живо перелететь, за шнуры не зацепить».

Иван-царевич прилетел к дому Лены Прелестной; вошел в одну светлицу, позже в другую: в обеих девицы почивают – одна другой краше! Ступил в третью светлицу, а там почивает сама Лена Красивая, и стоит у ней на столе жива и мертвая вода, и портрет ее здесь же; а из этой светлицы ход в сад, где моложавые яблоки. Иван-царевич взял живую и мертвую воду и портрет Лены Прелестной, самоё ее облюбил; позже вскочил в сад, сорвал 5 яблоков, завязал в платок и вышел из дому; сел на орла и полетел, да как стал перелетать через шнуры, и гласит сам для себя: «Что я за вояка храбрый! Дай зацеплю за шнуры». Зацепил за шнуры, и во всех церквах колокола зазвонили, и пробудилась Лена Красивая и гласит: «Что таковой за невежа был, квашню раскрыл и две полушки на хохот положил!» На данный момент кликнула: «Подавайте моего хорошего жеребца, я его на дороге догоню».

А Иван-царевич прилетел в избушку к Елениной сестре, переменил 1-го орла на другого и снова вперед полетел. Прямо за ним и Лена Красивая к собственной сестре приехала и гласит ей: «Для чего вы приставлены? Ничего не видите! Некий невежа был, мою квашню раскрыл, на покрышке две полушки положил». Отвечает сестра: «Я сама в дороге была, собственного орла запарила и тут никого не видала». Лена Красивая снова поехала догонять Ивана-царевича; а Иван-царевич приехал в другую изобку и переменил орла на богатырского жеребца. Приезжает Лена Красивая к другой сестре и гласит: «Что вы смотрите! Зачем вы тут приставлены? У меня некий невежа был, квашню раскрыл – не покрыл, на хохот две полушки положил». Отвечает сестра: «Изволь поглядеть моего орла, весь в поту! Я сама из дороги на данный момент приехала».

Иван-царевич приехал в третью изобку, и отдала ему старуха платочек: «Если за тобой будут гнаться, то брось этот платочек». Приезжает к старухе Лена Красивая и гласит: «Что вы смотрите, зачем вы приставлены? У меня некий невежа был, квашню раскрыл – не покрыл, на хохот две полушки положил». Отвечает старуха: «Я сама на данный момент из дороги приехала».

Лена Красивая снова погналась в погоню за Иваном-царевичем и как стала догонять его, Иван-царевич бросил платочек – и сделалось ужасное море, что нельзя ни пройтить, ни проехать. Подъехала Лена Красивая к берегу и заорала через море: «Кто таковой в моем королевстве был, царь-царевич либо король-королевич?» Отвечает Иван-царевич: «Я ни правитель, ни повелитель, а молодой королевский сын». – «Дожидайся ж меня! – произнесла Лена Красивая. – Через двенадцать лет я к для тебя буду на 12-ти кораблях».

Иван-царевич повернул прочь от моря и попал другою дорогою – не там, где до этого ехал, и прискакал к большенному дому; въехал на двор, на дворе стоит столб точеный, у столба прибито кольцо золоченое; привязал собственного жеребца к золоченому кольцу, отдал ему белоярой пшеницы и пошел в светлицу. Посиживает в светлице красноватая де'вица и гласит ему: «Неладно, православный, ты сюда попал! Тут живет колдунья, летает она по дорогам на орле и ловит крещеный люд к для себя на мытарства. Я сама заполонена тут двенадцатый год; если ты возьмешь меня с собою, то я тебя добру научу: как прилетит колдунья да станет класть тебя на кровать, то смотри к стене не ложись!» Вот прилетела колдунья и стала его к стене класть; а он к стене не ложится. «Мне, – гласит, – нужно выходить к лошади». Колдунья сама легла к стене, а Иван-царевич с краю, да тотчас отвинтил все три винта – колдунья и попала в погреб.

Взял он с собой красну де'вицу и поехал; много ли, не много ли места отъехал, лицезреет – на дороге яма, и лежат около этой ямы два человека. Спрашивает Иван-царевич: «Что вы за люди и чего дожидаетесь?» – «Ах, Иван-царевич! Ведь мы твои братья». – «Что ж вы, братцы, высматривали?» – «Да вот тут красивая женщина посажена». Произнес им Иван-царевич: «Возьмите-ка, братцы, у меня да подержите живую и мертвую воду и моложавые яблоки, а меня опустите в эту яму; я вам достану оттудова красивую даму. Как скоро вы даму выньте, опущайте за мной веревку». Тотчас погрузился Иван-царевич в яму, добыл там красивую даму и привязал ее за веревку. Огромные братья-царевичи начали тащить, вынули даму и молвят: «Не станем к нему опущать веревку; сейчас у нас есть все: жива и мертвая вода, моложавые яблоки, и портрет Лены Прелестной, и по жене на каждого». Замыслили они взять и жеребца Ивана-царевича; стали его ловить, а жеребец им не дается; так и не изловили!

Вот старшие братья пошли к собственному папе домой; а Иван-царевич в той яме так слезьми и обливается. Прогуливался он там много ли, не много ли время и пришел на нижний свет. Усмотрел избушку, в той избушке посиживает древняя старуха, и гласит Иван-царевич: «Нельзя ли как-нибудь, бабушка, доставить меня на верхний свет?» Отвечает ему старуха: «Нет, батюшка Иван-царевич, нельзя никак! Разве ах так: у нашего царя есть три дочери, и берут его дочерей змеям на съедение; если ты царю поможешь, он тебя тож не оставит. Поезжай с богом; я для тебя дам свою лошадка, и латы, и меч».

Иван-царевич оседлал резвого жеребца, надел на себя чугунные латы, взял в руки клинок и поехал к тому месту, куда змей прилетает. Приехал, а там уж издавна посиживает царевна на камушке и свирепого змея дожидается. Спрашивает ее Иван-царевич: «Что ты, царевна, тут дожидаешься?» Гласит она грустно: «Уйди, хороший мо'лодец! Привезли меня сюда змею на съедение». – «А ну, выищи у меня в голове; как исключительно в море волны заколыхаются, на данный момент меня разбуди». Лег к ней на колени и уснул. Волны в море заколыхалися, красноватая де'вица начала будить Ивана-царевича и никак не может его разбудить. С величавого горя капнула у ней слеза из глаз и попала принцу на щеку; он пробудился и гласит: «Ах, как ты меня собственной слезой обожгла!»

Прилетел змей осьмиглавый поедать королевскую дочь и гласит Ивану-царевичу: «Ты для чего тут, блоха рубашная?» А Иван-царевич гласит змею: «А ты для чего, гнида головная? Крещеный люд поедаешь, а сыт не бываешь!» – «Я и тебя съем!» – «Нет, попробуй до этого с сильными, великими плечьми побарахтаться». Гласит змей: «Делай мост по' морю, и пойдем с тобой воевать». – «Экий! Ведь я крещеный человек, а ты некрещеный; делай ты мост». Змей только дунул, и сделался по' морю ледяной мост. Поехали они вести войну. Змей разъехался и стукнул Ивана-царевича – только шапку ему с головы свалил; а Иван-царевич разъехался на собственном богатырском жеребце и стукнул змея – сходу его убил. На данный момент соскочил с собственного жеребца и положил этого змея под камень; подъехал к красноватой де'вице прощаться, и отдала ему королевская дочь на память свое кольцо золотое. В то самое время был от царя послан Макарка лысый, косорукий – убрать дочерние косточки, когда змей улетит. Макарка лицезрел, как Иван-царевич змея убил; прибежал к царевне и гласит: «Скажи собственному папе, что я тебя от погибели выручил; а не то – на данный момент тебя убью!» Она ужаснулась и произнесла: «Хорошо, будь по-твоему!» Приехали во дворец, гласит царю Макарка: «Я твою дочь выручил, змея убил и под камень положил».

Спустя несколько времени присылает другой змей к царю приказ, чтоб привозил свою дочь к нему на съедение. Макарка гласит царю: «Дай мне саблю неплохую, я снова змея убью!» И повез он другую королевскую дочь змею на съедение; привез и посадил ее на камень, а сам взлез на самую высшую сосну. Посиживает она на камне да слезьми обливается; приезжает Иван-царевич, слез с жеребца, сел около девицы и гласит: «Поищи у меня в голове, как исключительно в море волны заколыхаются, на данный момент меня разбуди!» Вот заколыхались в море волны, стала она будить его и не могла добудиться, покуда не капнула ему на щеку жгучая слеза. Он пробудился и гласит: «Как ты меня длительно не будила!» Прилетел змей десятиглавый и гласит Ивану-царевичу: «Что ты, блоха рубашная, поворачиваешься»? А Иван-царевич гласит змею: «А ты что, гнида головная, сюда приезжаешь да люд крещеный поедаешь?» – «Я и тебя съем!» – «Нет, попробуй сначала повоевать со мной!» – «Ну, делай мост по' морю». – «Я человек крещеный, а ты некрещеный; делай ты!»

Змей только дунул, и сделался ледяной мост. Вот они поехали вести войну. Змей разъехался и стукнул Ивана-царевича – он только пошатнулся, сидя на лошадки; а Иван-царевич как стукнул змея своим клинком, так и снес ему 5 голов долой; позже еще стукнул – и убил змея до погибели. Отдала ему царевна золотое кольцо; он взял и уехал домой к старушке. Здесь Макарка лысый, косорукий слез с сосны, взял свою саблю, об камень бил-бил, бил-бил, до самой ручки изломал; пришел к царевне и гласит: «Смотри ты, скажи собственному папе, что я тебя от погибели выручил, а не то убью тебя!» Приехали они во дворец, и гласит Макарка царю: «Я твою дочку от погибели выручил; ах так я постарался, всю саблю изломал!» Правитель обещался дать за него свою младшую дочь замуж.

Позже пишет двенадцатиглавый змей, просит королевскую дочь на съедение. Макарка повез третью царевну змею на съедение, посадил ее на камень, а сам со страстей взлез выше прежнего на дерево. Царевна посиживает да горько рыдает; приезжает к ней Иван-царевич и гласит: «Поищи у меня в голове, как в море волны заколыхаются, на данный момент меня разбуди!» Вот волны заколыхалися, стала она будить его; он вскочил и сел на собственного хорошего жеребца. Прилетел змей о 12-ти голов и гласит: «Ты что тут, блоха рубашная, толкаешься?» – «А ты что, гнида головная, сюда прилетаешь, только люд поедаешь?» – «Я и тебя съем!» – «Нет, давай-ка великими богатырскими плечьми побарахтаемся». Гласит змей: «Ты думаешь: моих братьев убил, так и меня убьешь? Нет, брат, не таковский я!»

Вышли они на' поле и зачали вести войну. Иван-царевич как разъехался на собственном жеребце, так змею и снес 6 голов; змей и просит: «Дай мне отдохнуть!» А лошадка Ивана-царевича гласит: «Не давай ни одной минутки отдыхать!» Он еще клинком стукнул и убил змея до погибели. Царевна подарила ему свое золотое кольцо; Иван-царевич взял змея, положил под камень, а сам к старухе поехал. Макарка мигом слез с дерева, взял царевну и повел к царю. Правитель так возрадовался, что и сказать нельзя, благодарит Макарку, созывает к для себя весь люд православный и с музыкою и гласит: «Кто будет играть, тому на радостях много пожалую».

Собрался весь люд и все музыканты; а Иван-царевич купил для себя трехалтынную балалайку, пришел к царю в дом и так заиграл, что весь мир-народ опешил; его балалайка бренчит-выговаривает: «Девушка, женщина! Не забудь же меня на чужой стороне». Стали ему королевские дочери водку подносить; он испил у одной царевны и бросил в стакан золотое кольцо – то самое, что она подарила; испил у другой – то же сделал; испил у третьей, стал кольцо вынимать… Здесь царевны его признали, в один глас заорали: «Вот кто нас освободил, а не Макарка лысый!» Макарка заспорил, гласит, что «это я всех змеев убил; пойдемте, я вам покажу, куда змеиные тела поклал». Пошли глядеть. Макарка желал камень поднять, силился-силился и не мог поднять. «Ах, – гласит, – как камень-то сел!» А Иван-царевич подошел, на данный момент камень поднял и тела и головы змеиные показал. Правитель отдал приказ Макарку из пушек расстрелять.

Тогда Иван-царевич стал царя просить, чтоб доставил его на верхний свет; правитель отдал приказ позвать птицу-сокола и повелел орлу Ивана-царевича на тот свет доставить. Сокол гласит царю: «Давай мне четыре дощана говядины, чтоб во всяком дощане было 100 пудов». Правитель заготовил говядины; сокол привязал к для себя четыре дощана говядины, посадил на себя Ивана-царевича и полетел; летел-летел и зачал просить есть. Иван-царевич и начал ему кидать, всю говядину раскидал, а он снова просит; принц зачал ему кидать пустые дощаны, покидал и те – он все просит; начал кидать свое платьице, и то раскидал, нечего стало кидать больше, а сокол все-же просит. «Не то, – гласит, – на низ опущусь!» Иван-царевич оторвал свои икры и бросил ему, сокол съел и вылетел с принцем на верхний свет; здесь сокол кашлянул и выбросил его икры и платьице.

Вот Иван-царевич пришел к собственному папе, поздоровался; отец и гласит: «Что, сынок, я для тебя гласил: не ходи! А вот старшие твои братья принесли мне всего: и живой воды, и мертвой, и моложавых яблоков, и портрет Лены Прекрасной». Иван-царевич отвечал собственному папе: «Что же делать? Их счастье!»

Прошло двенадцать лет, приезжает Лена Красивая по' морю на 12-ти кораблях и два отпрыска с собой привезла. Как приплыла она, зачала в пушки палить и гласит: «Подайте мне виновного!» Дунула Лена Красивая, и сделался от ее кораблей и до королевского дворца хрустальный мост. Гласит правитель своим огромным сыновьям: «Ступайте, малыши! Должно быть, вы виноваты». Вот они и пошли по хрустальному мосту; поглядела Лена Красивая в подзорную трубку и гласит своим детям: «Подите, детушки, проводите вы собственных дядюшек в два прутика железные». Они пошли, как зачали их прутками пороть, только дай бог ноги унести! Насилу принцы до собственного дворца дошли.

Лена Красивая снова зачала из пушек лупить. «Подавайте, – гласит, – виновного!» Вот правитель стал посылать наименьшего отпрыска: «Должно быть, это ты, Иван-царевич, начудил!» Иван-царевич пошел по хрустальному мосту; глядит Лена Красивая в подзорную трубку и гласит: «Подите, детушки, возьмите собственного батюшку под ручки и ведите сюда с честью». После того вышла Лена Красивая за Ивана-царевича замуж, и поведал Иван-царевич собственному папе, как братья опустили его в яму и как взяли у него живую и мертвую воду, моложавые яблоки и портрет Лены Прелестной. Правитель отдал приказ их на данный момент из пушек уничтожить; вывели их, рабов божиих, в незапятнанное поле и казнили. А Иван-царевич стал жить с Леной Прекрасною.

* * *

В неком королевстве, в неком государстве жил-был правитель; у него было три отпрыска: Дмитрий, Иван и Василий принцы. Отец у их ослеп и гласил своим сыновьям: «Дети мои возлюбленные! Сходите к Соньке-богатырке [655] за живой водой и мертвою – мне глаза лечить». Старший и середний сыновья пошли доставать живой и мертвой воды, а младший отпрыск дома остался. Отец длительно ожидал собственных старших отпрыской, но никак не мог дождаться и стал гласить младшему: «Сын мой разлюбезный! Я сейчас стал стар и слеп, а твоих братьев никак не могу дождаться». То младший отпрыск Василий-царевич стал гласить папе: «Батюшка! Благослови меня, я пойду братьев искать». Отвечал на то правитель: «Нет, друг мой, ты еще молод; да притом же с кем я останусь? Всех я распустил, только ты один у меня остался». – «Ну, батюшка, хоть благословишь, хоть нет, а я всячески пойду». Отец благословил его, и он отправился во путь-дороженьку искать собственных братьев.

Длительно ли, кратко ли – приходит Василий-царевич к кузнице; в той кузнице восемь мастеров работают – молодец к молодцу! Василий-царевич гласит им: «Бог посодействовать, добрые ребята!» – «Добро жаловать, Василий-царевич!» – «Скуйте-ка мне, добрые мо'лодцы, палицу в 20 пудов». Мо'лодцы стали дуть, ковать, с лопаты на лопату переваливать и сковали палицу в четыре часа. Василий-царевич взял палицу, вышел за кузницу, бросил ввысь и подставил мизинец – палица напополам сломилася; пришел в кузницу и гласит: «Нет, братцы, эта палица мне не по руке! Скуйте мне палицу в 40 пудов». Мо'лодцы стали дуть, ковать, с лопаты на лопату переваливать и сковали палицу в 6 часов. Василий-царевич вышел за кузницу, бросил палицу ввысь и подставил колено – палица напополам переломилася. Он приходит в кузницу и снова гласит: «Эта палица, братцы, мне не по руке! Скуйте мне палицу в шестьдесят пудов».

Мо'лодцы стали дуть, ковать с лопаты на лопату переваливать и сковали палицу в восемь часов. Василий-царевич вышел за кузницу, бросил палицу ввысь и подставил голову – палица только погнулась; пришел в кузницу и гласит: «Ну, братцы, палица эта мне по руке!»




Возможно Вам будут интересны работы похожие на: Сказка о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: Сказка о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде