ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ 23 страница

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ 23 страничка


Процесс по всем делам был исковым, возбуждение жалобы либо обвинения было личной инициативой общинника. Вызов в трибунал про­исходил при очевидцах. За отказ от явки грозил штраф. Вобщем, неявка была, возможно, фактом более всераспространенным: к примеру, Рипуарская правда разрешала повторять вызов до 7 раз. Устанавли­вались и новые определенные сроки для повторной явки. В случаях невыплаты займа в ходу был арест имущества должника семью рахинбургами до судебного рассмотрения. Явка в трибунал истца и ответчи­ка, обвинителя и обвиняемого должна была быть личной, сущность жалобы либо обвинения формулировал сам истец (может быть, даже по-; латыни). После возражений ответчика фактически вершился трибунал. Трибунал шел в две условные стадии: сначала рахинбурги провозглашали обычаи (право) к делу, позже выносили суждение (приговор либо ре­шение). На суждение можно было возражать, но тотчас, «не пере­миная ноги». Собрание народа подтверждало кликом суждение. Предполагалось, что это должно быть единодушно, но, очевидно, недовольное меньшинство заставляли замолкнуть.



Наличие либо отсутствие реальных доказательств значительно оказывало влияние на ход разбирательства. Были бесспорные подтверждения, которые не подлежали оспариванию (поличное либо царская грамота при земляных спорах). Вору, застигнутому с поличным, привязывали украденное на спину и так вели на трибунал. Исключительно в 560 г. правонарушителям, взятым на месте злодеяния, стали предоставлять слово в суде, до того их предписывалось умертвлять (если речь шла о тяжких действиях) без возражений. Были условно-объективные подтверждения: жребий либо присяга (соприсяжничество). По жребию определялись те, кто подлежал наказанию в случае массовых злодеяний (если кого-либо уничтожили во время драки, мятежа и т. п.). По Салическому закону кол­лективное вменение ограничивалось «скопищем» до 7 человек, вина других должна была быть непосредственно подтверждена. Присягой можно было подтвердить либо отторгнуть самые различные, но не очень значи­тельные обвинения; лучшим выходом было совместное сопри­сяжничество сородичей либо общинников в «доброй славе и имени» обвиненного. В делах против несвободных либо рабов подтверждения исчерпывались показаниями под допросом (пыткой). Одним из распространеннейших доказательств был Божий трибунал — приемущественно в виде ордалий. За отсутствием реальных доказательств для выяснения правоты того либо другого участника прибегали к испытанию огнем, водой и др., считая, что Бог косвенно укажет на правого либо виновного. Германцы (не только лишь салические франки) применяли ордалии нескольких видов: 1) «котелок» (когда испытуемому полагалось вытащить камень либо кольцо из кипящего котла); от тесты можно было и откупиться за 1/5 положенного штрафа; 2) огнем (засунуть руку в огнь, пройти по раскаленным ле­мехам, взять кус железа в руки, для дам — пройти в одной ру­бахе через костер; по нраву ран судили о «вине»); 3) прохладной водой (испытуемого опускали на веревке в чан либо реку, если утопал — повинет); 4) крестом (вытянуть руку на богослужении, если, утомившись, опустил — означает, Бог не пожелал укрепить силы); 5) хле­бом и сыром (втыкали обличенному в рот ячменный хлеб с сыром, если давился — повинет); последние два вида применялись в обвинениях против духовных лиц, в особенности монахинь. Нрав воззвания к Божьему суду имел и судебный поединок. Салический закон его не упоминает, но в Бургундском он описан особо. Биться следовало лично, только дамы и старики могли выста­вить наймита, сначала только с щитом и батогом, позже вошло в обиход и орудие. С IX в. знать стала биться на жеребцах. Поединок шел до захода солнца, проигравший либо убитый объявлялся винов­ным и подлежал наказанию. В конце концов, принципиальное место занимали свидетельские показания. Очевидцы делились на слу­чайных (т. е. судебных — очевидцев злодеяния либо нарушения) и очевидцев факта, которых приглашали в расчете на будущее под­твердить заключение сделки, займа и т. д. (к примеру, в Рипуарском законе, если сделку не заключали письменно, следовало пригласить 6 либо 12 очевидцев — мальчишек, которым «для памяти» надрать уши). Свидетельствование числилось публичным долгом. За лжесвидетельство, за уклонение от роли в судопроизводстве на очевидцев мог быть наложен штраф. В случае же преднамеренного от­каза от дачи показаний, кроме штрафа, очевидец объявлялся вне закона и, видимо, изгонялся из общины.


Загрузка...

Выполнение судебного решения было делом истца. В случае от­каза виновного добровольно исполнить постановленное трибуналом, мож­но было обратиться к помощи короля. Последним средством принуж­дения было лишение виновного «королевского покровительства»: тогда каждому, кто давал осужденному кров и пропитание, грозил большой штраф. Решения по имущественным делам (изъятие вещи и т. п.) исполнялись графами, которые также несли личную ответст­венность за справедливость выполнения.

Злодеяния и наказания

Салический закон, как большая часть других варварских правд, был сначала сводом уголовных наказаний. Наказание по варварскому праву преследовало двойственную цель, что соответствовало двойному ха­рактеру предписаний и воспрещений уголовного нрава в законах: оно должно было искупить вину правонарушителя в ублажение сородичей потерпевшего (чтоб предупредить вечную кровную месть либо саморасправу, также оно должно охранить соблю­дение «королевского мира», т. е. установленного и признанного вла­стью публичного порядка. Потому главным видом нака­зания становился выкуп (определенный как судебный штраф). Этот выкуп был больше либо меньше по размеру зависимо от обще­ственной оценки значимости злодеяния: его нрава, его по­следствий. Особенный смысл заключался в предназначении выкупа за убий­ство — он носил специфичное заглавие вергельд. Вергельд выплачивался уже не самому потерпевшему, а его детям и боковым родственникам, а в случае отсутствия последних часть отходила в царскую казну. К выплате штрафов (вергельда) мог быть осужден только полноправный свободный франк. В отношении несвобод­ного населения (рабов, литов) применялись другие наказания: смертная казнь, кастрирование, битье плетьми и пытка. Но если и свободный общинник оказывался так беден, что не мог запла­тить присужденного ему (а родственники не ручались за него и не помогали ему в выплате вергельда), то и франков предписывалось казнить гибелью (видимо, через повешение). В чисто царском праве в ходу были и другие, более беспощадные наказания: «снять голо­ву за неповиновение», выколоть глаза и т. п.

Уголовные предписания и описания отдельных злодеяний в варварских правдах в особенности отмечены казуистическими под­робностями, возможно, необходимыми для оценки совершенного трибуналом. К примеру, при повреждении черепа описывалось, что тот «распадется на три части» либо какая-то черепная кость свалится на щит так, что будет слышно через дорогу. Так же тщательно и со спецификацией фиксировались различного рода побои и кражи. Это охарактеризовывает не только лишь недостающее развитие правового языка либо абстрактных оценок в законах, да и особенный подход к уяснению того, в чем все-таки состояло грех и, потом уже, степень его злостности, опасно­сти. Так, нанесение сразу 3-х смертельных ударов счита­лось за три отдельных убийства и, соответственно, по другому каралось (правило, свойственное для ранешних шведских законов в большей мере). В публичной оценке злодеяний был и очередной принципиальный мотив: нарушение свободным некоего условного уровня поведения, признаваемого за достойное и добросовестное, пусть и повлекшего преступ­ление. Потому, к примеру, за злодеяния в отношении малышей либо дам назначались более высочайшие штрафы, чем за парней. Потому строже каралась всякая чрезмерность в злодеянии, противоестественность, различного рода сговор, в особенности с рабами: «Позорно и ни с чем же не сообразно, чтоб свободный человек вмешивался в чью-либо; кражу либо давал на нее свое согласие» (из Эдикта Ротари — 643 г.).

Вероятные дела с гос властью еще не были объектом уголовно-правовой охраны. Салический закон вообщем не знает таких злодеяний, в Рипуарском измена королю тянула уплату высшего вергельда либо смертную казнь. В Салическом законе наивысшая расплата ожидала только за злоупотребление стран венной должностью (лихоимцу графу угрожала погибель) — это был, единственный пример муниципальных злодеяний. Все другие карались штрафами.

Более тяжким из иных злодеяний числилось разбойное нападение банды на дом (усадьбу), повлекшее убийство — оно наказывалось наибольшим известным Салическому закону штрафом в 1800 золотых солидов[39]. Штраф уменьшался в за­висимости от социально-правового статуса потерпевшего. Вторым на лестнице штрафов злодеянием стояло убийство. Штрафы за него различались зависимо от статуса убитого (наивысший полагался за царского дружинника — в 600 солидов, за просто­го франка — 200 солидов) либо от других событий: «Каждый человек должен оплачиваться огромным либо наименьшим вергельдом». Этими другими обстоятельствами были такие факты, которые пока­зывали в очах общества вроде бы необыкновенную злостность изготовленного, же­лание скрыть грех (кинуть труп в колодец и т. п.), или нечестность намерения (убийство дамы, малыша); в таких слу­чаях вергельд умножался втрое опять-таки зависимо от статуса по­терпевшего. Отягчающим обстоятельством числилось и убийство коллективное — «скопищем». Наказывалось и несвершившееся по­кушение на убийство.

К числу злодеяний, в каких объектом криминального посяга­тельства была личность свободного франка, относились члено­вредительство, избиение, оскорбление — они все штрафовались зависимо от последствий. Предполагалось, что особо досадны такие деяния, в каких ставилось под колебание че­стное имя свободного посреди соплеменников (обыденное «обзывание» наказывалось штрафом в 3 солида, но обвинение франка в дезертир­стве либо дамы в неприличном поведении — не доказанные — стоило десятикратно дороже).

Посреди имущественных злодеяний основное место занимала кража. Штрафы тут зависели от значимости украденного, но также и от того, из закрытого либо открытого помещения было укра­дено, со взломом либо без, в обществе либо нет. Все это вроде бы определяло возможный злой умысел либо его отсутствие. Особые штрафы назначались за грабеж — внезапное нападе­ние и отнятие имущества. Грабеж дома равнялся по штрафу к убийству. Вровень с грабежами преследовался и поджог, на том же уровне стояло и конокрадство (как особо опасное для во­енного ополчения грех). Злодеянием числилось и не­законное вторжение в чужое «огороженное место» либо Дом, заход на чужой луг либо поле, покушение на кражу там. Закон­ченное грех (унес либо увез украденное к для себя домой) так­же утраивало штрафы. Кроме этого, во всех случаях предписыва­лось возмещать цена украденного либо покоробленного имуще­ства: винограда, скошенной травки и т. п. Таким макаром Салический закон предугадывал сразу и гражданско-имущественную, и уголовщину. Особенной квалификации под­верглась кража чужих рабов и даже обычное их сманивание.

Специфичной чертой Салического закона было присутствие наказаний за злодеяния против характеров (хотя воздействие церкви было еще слабо). Не только лишь изнасилование, да и обыденное прелюбодеяние «по взаимному согласию» наказывалось существенными штрафами, сравнимыми со штрафами за убийство римлянина либо конокрад­ство. Даже сожительство с рабыней каралось уплатой штрафа ее государю. Не считая того, вступление в очевидный брак с рабом либо рабы­ней тянуло утрату свободы. Несвободных за такие злодеяния, не считая малых штрафов, оскопили.

Отдельное место занимали злодеяния против правосудия, которые рассматривались как посягательства на базы общинного общежития и обоюдной честности. Незаслуженное обвинение перед царским трибуналом, в особенности в принципиальных грехах, наказыва­лось вровень с покушением на жизнь. В этом же ряду стояло и под­стрекательство к злодеяниям, подкуп других для совершения те­ми злодейств. Наказывалось также пренебрежение правосудием: неявка по вызову истца, лжесвидетельство. В преследовании схожих злодеяний, и в особенности в мере наказуемости, с очевидностью проявилось рвение закона оградить не только лишь реальные интересы людей, да и особенные ценности общинной этики, которые варварским обществом ставились на высшее правовое место.

К концу правления Каролингов варварские правды равномерно вышли из правового обихода. Их поменяло разветвленное королевское законодательство, направленное уже в основном на муниципальный трибунал. Но правовые базы правд сохранились и легли в основание позднейшего права Франции и дру­гих государств под условным наименованием салического закона, требования которого (к примеру, отстранение дам от наследования) стали отправными началами даже грядущего общественного права.

§ 24. Формирование правовых институтов феодального строя

Соц суть феодализма

В эру существования варварских стран практически у всех европейских народов закончилось формирование нового социально-правового строя — феодализма. Большая либо наименьшая степень исторической продвинутости феодальных отношений (зависимо от критерий хозяйствования, общих исторических традиций, социальной обстановки различных народов) находили свое соответствие в уровне развития новых муниципальных форме Развитие новейшей государственности и укрепление феодального уклада были более взаимосвязанными процессами, чем это было истори­чески при становлении древневосточного либо древнего общества, феодальный уклад был в таковой же степени порождением новых соб­ственнических отношений в обществе, как и особенных социально-политических связей, установленных государством, — частью в закрепление правопорядка, частью в собственных политических интересах. Потому начало эры феодализма стало особо весомым ис­торическим шагом в жизни общества: право-государственный уклад становился вправду неразрывен со всеми другими формами со­циальных связей. Несравненно огромную роль в становлении нового уклада сыграли новые правовые университеты. Они появились, с одной стороны, как историческое продолжение институтов и форм права, переданных эрой Римской империи, с другой — как отражение новых явлений жизни. Становление феодализма — и как социально-правового уклада, и как муниципального строя — в Европе не было еще одним вариантом самостоятельного исторического перехо­да от догосударственного быта к государственности: оно проходило на базе исторического наследства Римской империи и выработанных ею муниципальных и правовых институтов, под массивным влия­нием этих институтов и форм, а может быть, было бы недостижимо без этого наследства и этого воздействия.

Новые публичные, феодальные связи имели два собственного рода уровня. Это (1) связи меж лицами, занимающими каждый свое место в социальной иерархии, и это (2) связи меж лицами и вещами, сначала по поводу основ­ного богатства общества на той стадии развития — земли. Феода­лизм — это не только лишь особенный земельный порядок (связанный со спе­цифическими отношениями принадлежности, формами организации хозяйства и отчуждения феодальной ренты). И не только лишь особенное пе­реплетение муниципальных и собственнических связей (когда страна вроде бы составлена из собственного рода мини-государств, в каких обладателю принадлежит значимая часть муниципальных по смыслу возможностей в отношении подчиненных ему людей). Феодализм — это к тому же особенные дела меж людьми, возрастающие до уровня муниципальных связей. При этом исторически вышло так, что формирование таких особенных отношений меж людьми пред­шествовало новым собственническим отношениям. На протя­жении 2-ой половины I тыс. (когда появились варварские государ­ства в Европе и в их муниципальных рамках шло становление но­вого строя} особенные феодальные связи меж людьми были к тому же важнее в публичном смысле, чем место человека в земельном порядке и в иерархии собственнических отношений. И только к XI в. (времени формирования новых муниципальных традиций) связи меж людьми и связи по поводу принадлежности соединяются в Уклад зрелого феодального строя.

Место людей в земельных отношениях могло быть задано и другими наружными факторами: военной службой государству и ее обеспечением (в особенности принципиальной в ту эру, когда чуть ли не все проявле­ния гос деятельности в стране сводились к организации армии, сбору налогов и поддержке правильной юстиции), причаст­ностью к рассредотачиванию общегосударственных ресурсов, принадлежностью, в конце концов, к особенным слоям общества — духовенству, церковнослужителям. В ежедневной жизни вся эта множественность безизбежно воспринимала формы определенных, время от времени даже единич­ных по значимости правовых установлений, связывающих ограни­ченное число субъектов — тотчас даже только 2-ух определенных людей. И из этих определенных правовых форм — через их воспроизве­дение во времени и повторение — равномерно рождался новый соци­ально-правовой строй. Новые правовые формы и университеты, рож­давшиеся не только лишь традициями юридической практики Римской империи, но иногда и совсем случайными актуальными обстоя­тельствами, стали теми кристалликами, которые скрепили порядки новейшей эры.

Вотчинный уклад и новые виды зависимости

База земельного порядка грядущего феодализма — вотчина-поместье (имея в виду не только лишь территориальную единицу, да и всю совокупа производственных и непроизводственных отношений, с нею связанных) была сформирована в поздней Римской империи (villa) и передана публичному быту эры варварских стран фактически в неприкосновенности. Кроме обладателя виллы-поместья, его ближайших домочадцев, население ее составляли три разные правовые группы: рабы, вольноотпущенники и колоны. Рабы продолжали еще длительное время составлять количественно важную категорию населения поместий, при этом к числу важных источников рабства в эру варварских стран, кроме традиционных — войны и торговли, прибавилось рабство вследствие уголовного осуждения (при реальной невозможности выплатить большие штрафы, либо композиции, на ко­торые ориентировалось варварское право). Возросло значение ка­бального рабства, самопродажи (по разным, и далековато не всегда чисто экономическим причинам); к рабскому состоянию, обычно, приводило и поступление в услужение. К V — VI вв. чисто рабский труд в поместьях фактически пропал в странах Западной Евро­пы (в полностью чистом виде его не было и в Римской империи). Рабов отпускали на волю, переводя их на положение работников, получивших от владельца участок земли под условием выполнения тех либо других повинностей и, что более принципиально, личных обязан­ностей. Вольноотпущенники (как и в Римской империи) не преобразовывались непременно в полноправное население. (Хотя были и такие, кто признавался полностью свободным и независящим, но для этого процедура отпуска на волю должна была проходить перед ли­цом короля и в виде так именуемого символического выкупа «за денарий».) Они должны были сохранять особенного рода дела с бившим владельцем, сродни бывшему римскому патронату: вы­полнять безвозмездно некие работы, предоставлять имуществен­ную и финансовую помощь, в юридических вопросах либо в разговоре с гос администрацией они не могли действовать без по­кровительственного посредничества бывшего владельца. Естественно, и со стороны бывшего владельца предполагались некие обязанности, сначала в защите и в покровительстве собственному бывшему подвла­стному. Еще больше крепкую базу такие дела получали, когда вольноотпущенник получал землю в поместье бывшего хозяи­на: к зависимости вещественной прибавлялась другая, основанная на обычаях и на юридических традициях. Статус вольноотпущенника был наследным, и это означало, что создавалась особенная проме­жуточная категория населения меж рабством и свободой, связан­ная особенного характеристики чисто личностно-правовыми отно­шениями, при этом со обоюдными (хотя и неравнозначными) правами и обязательствами. Поддержание этих обоюдных прав и обязательств было в наименьшей степени предметом внимания центральной гос власти, ежели местной юстиции, в большинстве находив­шейся под контролем огромных либо малых хозяев поместий. На аналогичном с вольноотпущенниками положении находились и колоны, которые составляли значительную массу зависимого сель­ского населения со времени поздней Римской империи. В силу несколько большей свободы, которую предоставляли дела коло­ната, они были всераспространены везде в бывшей Римской Галлии, центральной Европе, на территориях соприкосновения импе­рии с германскими народами. Самый статус колонов вначале оп­ределял их подвластность и правовую подчиненность обладателям земель, от которых они держали свои наделы.

В итоге к VII — VIII вв. поместье-вилла уже размеренно распадалось на две условные части. Одна — хозяйская (Dominicum) — остававшаяся в нераздельном использовании на осно­ве прямого собственнического права, другая — разбитая на наделы (mansi) — переданная под критериями самых различных обязательств либо повинностей рабам, вольноотпущенникам и колонам. Наделы практически сразу с процессом раздвоения поместья преобразовывались в наследные держания. Условия сохранения за собою этих наделов для различных категорий населения несколько различались: колоны у франков почаще платили работою, так как выплата оброка принижала статус, вольноотпущенники и рабы в основном обязывались к натуральным оброкам, по способности и к Валютным выплатам. Так сформировались новые личностно-правовые связи, оформленные персональными соглашениями, феодаль­ными обычаями, которые спустя некое время получат заглавие серважа (от serve — подначальный), но которые существенно отли­чались от исторического рабства. «В этом состоянии, — обобщил правовые обычаи французский правовед XIII в. Бомануар, — не все люди находятся в схожем положении: имеются различные условия серважа. Ибо одни из подначальных так подчинены своим господам, что они могут распоряжаться всем их имуществом, имеют над ними право жизни и погибели, могут держать их взаперти как им будет угодно — за вину либо без вины, — и ни перед кем не несут за их ответственности, не считая как перед Богом. С другими обращаются мягко, ибо при их жизни господа не могут ничего от их требо­вать... не считая их выплат, рент и повинностей, обычно платимых либо за серваж».

Поместье-вилла стало общностью не только лишь земель, да и людей; люди были неотделимы от земли. Власть государя, владельца поместья, была единственно реальной в силу беспомощности тогдашней государственности, во-1-х, и ее невмешательства в эти личностно-правовые дела снутри поместья, во-2-х.

Коммендация. Ранешние формы пожалований

Другие правовые формы приобретал процесс втягивания в правовую орбиту крепнущей феодальной вотчины свободного населения и зависевших сначала только от страны общин.

Большое поместье-вилла к тому же поэтому становилось основной ячейкой земельного строя и правовых отношений, что самостоятель­ное существование маленького (крестьянского) хозяйства было практи­чески нереально и тогда по экономическим условиям, и, что более значительно, по условиям правовым и общесоциальным. Государст­венность была очень слаба, чтоб защищать статус каждого со­члена общества, тем паче признаваемых за не полностью полноправ­ных. Соц значимость лица была тем определенней и защищенней, чем большей собственностью он обладал, чем более людей находилось от него в зависимости.

Под воздействием самых различных актуальных критерий маленькие вла­дельцы земель, в том числе еще не так давно полностью свободные общин­ники, разорвавшие связь с родом, были обязаны находить соци­ального покровительства у более важных — экономически и т правовом отношении — людей. Теми беспристрастно становились либо обладатели больших поместий-вилл, либо представители государст­венной власти на местах. Переход под покровительство сопровож­дался оформлением обоюдных обязательств нового государя и ноя вого подчиненного. Эта правовая форма получила заглавие коммендации (commendatio — вручение себя). Социально слабенький субъект вроде бы «вручал себя» власти и покровительству сильного, что закреплялось грамотами с типовым содержанием такового рода: «...Всем понятно, что я не имею чем питаться и одеваться. Почему я просил благочестие ваше... отдаться и комментироваться поя ваше покровительство... на условии, чтоб вы помогали мне Я снабжали меня пищею и одеждою, сообразно тому, как я буду служить и угождать вам; и пока я буду живой, должен буду нести вам службу и повиновение свободного человека и не буду иметь права выйти из-под вашей власти и покровительства... Если один из нас захотит нарушить данное соглашение, то уплатит другой (столько-то) солидов, и соглашение это навечно сохранится неизменным» (Турская формула, VIII в.). Коммендация устанавливала совсем не частноправовой контракт, пусть даже и неопределенной длительно­сти и содержания. Покровительство выражалось часто в том, что государь брал на себя практически все права государствен­ной власти по отношению к подчиненному, в том числе и за­щиту его от страны («Чтобы с этого момента вы имели полную свободу делать со мной все, что вы полномочны делать со своими прирож­денными рабами, а конкретно: продавать, выменивать, подвергать на­казаниям»). Обширное распространение дела коммендации получили в VIII — IX вв., видимо, с временным усилением госу­дарственного регулирования на этот счет. В Каролингском королев­стве издан был особый капитулярий (847 г.), которым пред­писывалось каждому свободному человеку избрать для себя сеньора. В более массивных государствах Британии подобные законы (930 г.) предписывали каждому вступить под покровительство авторитетного — глафорда.

Коммендационные дела касались не только лишь личной службы либо других обязательств. В этом случае, когда главным достоя­нием и богатством коммендирующегося была земля, надел, покро­вительство означало включение подчиненного в структуру поместья-виллы методом оборотной условной передачи ему его надела в прекарий (precarium — переданный по требованию). Отдающийся под покровительство с этого момента был уже не полноправным обладателем сво­его надела, а временным либо бессрочным юзером. Услови­ями этого использования становились выполнение личных либо натуральных повинностей.

Конкретное содержание таких отношений государя (им мог быть и коллективный собственник — монастырь, епископия) и нового подчиненного зависело от той либо другой формы института прекария. Прекарий данный (p. data) означал закрепление пе­редачи надела (может быть, и маленького поместья) тому, у кого ра­нее не было его в реальном владении, или он его лишился, под ус­ловием несения повинностей вровень с иными несвободными де­ржателями. Таковой прекарий следовало возобновлять каждые 5 лет, или собственник имел право прогнать прекариста с земли. Пре­карий возвращенный (p. oblata) означал закрепление по­винностей и службы за тем, кто сам (принужденный актуальными об­стоятельствами) передавал надел более большому обладателю и по­лучал его назад под обязанность купить в течение пары лет (обычно 7); если этого не происходило, то он числился пол­ностью и надолго перешедшим во владение большого собственника. В конце концов, прекарий с вознаграждением означал по­лучение большего по размерам, чем собственный прежний, надела (на цер­ковных землях обычно в три раза, включая свой) под обязанно­сти обычного держателя земель, но с гарантией под утрату собственного поместья либо надела.

Прекарные дела делали необыкновенную личностно-правовую связь с большим обладателем земли и в значимой степени вы­свобождали из-под власти страны. Так, к примеру, в IX в. в Италии распространение прекария стало средством избежать обяза­тельной в империи Каролингов воинской службы свободных: под­властные были от нее освобождены. В правовом отношении прека­рий был завуалированной формой кредиторства под разные ус­ловия. Но главнейшим итогом его становился крепкий патро­нат со всеми вытекающими отсюда следствиями в отношении но­вого подчиненного.

К несколько наименьшей зависимости, не связанной с полной утра­той личных прав и собственного статуса, вело получение земель в бенефиций (в благодеяние) от большого обладателя, обладав­шего не только лишь особенным земляным богатством, да и особенным право­вым статусом (от короля либо епископа, монастыря и т. п.): «Тот, кто получит бенефиций от человека, которому он комментирует себя, должен будет оказывать ему все то послушание, которое подобает от людей их сеньорам». Это, кроме остального, был очередной исторический путь правового подчинения маленькой собственно­сти более большой, включения все большего числа ранее индивиду­ально независящих лиц в орбиту связей поместья-виллы или — на тех же формальных основаниях патроната — царского домена.

Сосредоточение маленьких хозяев, собственников и зависимого населения вокруг больших обладателей было обосновано к тому же те­ми особенными правами, которые получали от центральной власти эти магнаты, — неприкосновенностью, административной независимо­стью, иммунитетом.

Феодальный иммунитет

Вообщем само понятие иммунитета и связанных с ним правовых реалий принадлежит еще Римской империи — от лат. immunitas (сво­бода от munitas — повинностей). Таковой свободой наделялись, во-1-х, императорские поместья, а во-2-х, поместья-вил­лы личных лиц, тем либо другим образом снискавших для себя осо­бые привилегии по императорскому указу. В эру варварских королевств (до становления в их собственных принципов пра­вового регулирования дела принадлежности) франки, герман­цы получали для себя иммунитетный статус тем, что (1) ста­новились обладателями бывших римских поместий, ранее обла­давших иммунитетными льготами, (2) получали от короны в собственность либо в держание бывшие царские (императорские) поместья, (3) получали поновой особые привиле­гии, время от времени связанные не только лишь со свободой от повинностей денежного порядка. Так как финансово-податная система была в значимой степени унаследована от империи, то прежние иммунитетные привилегии просто вписывались в новый административный режим.




Возможно Вам будут интересны работы похожие на: ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ 23 страница:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ 23 страница