Эволюция представлений о частном праве 31 страница

Эволюция представлений о личном праве 31 страничка


Кандидатура Ростроповича дискуссировалась на особом совещании в Министерстве культуры — можно ли допустить его к дирижерскому пульту оркестра из городка, где родился и качался в колыбели вечно живой Ильич. После наисильнейших дебатов постановили, что можно, но… без излишнего шума. Приехав на концерт в эту «столицу мира», 1-ое, что Слава увидал, идя по улице, — это расклеенные на афишных щитах объявления о важном событии в городке — о выставке зайчиков. Из-под объявлений сначала и в конце торчала его фамилия Рос……ич. Заклеить афишу отдал распоряжение 1-ый секретарь обкома Скачилов, чтоб люди не шли на концерт, думая, что он отменен. Но фамилия оказалась очень длинноватой — не хватило зайчиков, чтоб заклеить. Вот у Ильича фамилия короче, для нее полностью хватило бы.

Лицезрев из-под зайчиков только свою торчащую голову и пятки, а вечерком на концерте — пустой зал, возмущенный Ростропович здесь же послал телеграмму Брежневу с требованием закончить изымательства, срывы концертов, дать ему возможность работать, в неприятном случае он обязан кинуть свою профессию. О чем и сказал мне.



— Да кого же ты испугать собрался?

— Не пугать, но не захочут же они лишиться такового музыканта! Они должны вызвать меня и гласить со мной.

— Ну, я знала, что ты наивен, но не до таковой степени. Для тебя же с юношества вбивали в голову, что неподменных в этой стране нет. И что ты для их за птица такая, что они будут с тобой говорить? Ты для их таковой же смерд, как и все остальные. Подумаешь, Брежнева возжелал напугать, что бросишь свою профессию. Ну и кидай, глуши водку стаканами, быстрее сопьешься либо инфаркт получишь, они только этого и ожидают. Доставишь им этим огромное наслаждение.

— Нет, но какое свинство… Я приезжаю на концерт в эту дыру, и эта сволочь имеет наглость заклеить мои афиши…

— Подожди, или еще будет. Ты вспомни, что Шостаковича, Прокофьева и Пастернака хлестали по щекам. Раз ты на их замахнулся — они будут делать все, чтоб свести тебя к нулю. Я тебя предупреждала, но ты мне не веровал… Меня терпят в Большенном театре только поэтому, что не могут просто уволить с моим званием народной артистки СССР, а до пенсии мне еще пару лет. Придраться же к моей проф форме нереально — я пою лучше других и выгляжу тоже лучше других. Но всякий раз, когда я выхожу на сцену, я шкурой собственной чувствую, как чьи-то глаза впиваются в меня в надежде, что у меня в конце концов не выдержат нервишки, что я сорвусь тогда и можно будет со мной расквитаться. Какого мне это стоит напряжения, как мне тяжело все это и оскорбительно — не знает никто на свете, и сначала ты. Но я знала, что меня ожидает, а поэтому никому не жалуюсь, хожу задрав голову назло всем моим завистникам, и торчу у их как кость в глотке.

Оркестру предоставили маленькой пароход. Маршрут начинался с городка Горьковатого — на Западе сейчас известного как место ссылки академика Сахарова, — потом Казань, Куйбышев, Саратов, Сталинград, Астрахань. Естественно, у нас каюта «люкс». Крошечная, как и все, отличается она от других только тем, что есть в углу небольшой умывальник. Ни уборной, ни ванной, естественно, в «люксе» нет. Гастроли наши продолжались приблизительно месяц.

Дали мы за этот период времени около 20 концертов. Естественно, во всех афишах значились наши имена, и от публики отбою не было. Возникало много рецензий, всегда экзальтированных. Хвалили оркестр, благодарили за высочайшее искусство дирижера и певицу, не жалея восклицательных символов. Все было. Только имен певицы и дирижера не было.

Здесь уж не свалишь на какого-то перестаравшегося кретина. Ясно, что приказ шел из ЦК по всей стране.

1-ое, что оказалось на виду, это то, что ни в каком из приволжских городов, ни в магазинах, ни в ресторанах, мы никогда не лицезрели свежайшей рыбы. Вобщем, мяса в магазинах тоже не лицезрели. Но что все-таки тогда едят люди? В Казани, столице Татарии, время от времени в магазинах бывает свинина, которую татарам воспрещает есть их религия. Уже много лет мясо распределяют по талонам, один-два килограмма за месяц на человека. В той же Казани, проезжая рано, на рассвете, по городку, я направила внимание, что у неких магазинов уже стоят очереди. Я пошевелила мозгами, что дамы утром пораньше рвутся за какими-нибудь ввезенными продуктами, но, подняв глаза повыше, увидела заглавие магазинов и обомлела — «Молоко»!


Загрузка...

Да как живут эти злосчастные? Встать в очередь в 5 часов утра, чтоб приобрести молоко для малыша… Если б не лицезрела своими очами, никому бы на свете не поверила, что может быть такое в Рф не в военное, а в мирное время. Во всех городках люди на улицах нахмуренные, неприветливые. В гостиницах, в ресторанах — грязь, бедность и убожество. И это по всей Волге, от Горьковатого до Астрахани.

Наибольшие и наилучшие строения заняты партийными учреждениями: областной комитет партии, городской комитет партии, районные комитеты партии… Да сколько же их по всей обширной Рф? И сколько же вас, дармоедов, осело во всех этих комитетах? Всюду одни и те же лозунги, славящие коммунистическую партию и правительство за счастливую жизнь народа. А со стенок домов глядят на все это «великолепие» портреты вождей — их тупые рыла преследуют русского человека от рождения и до самой погибели.

Да, если до революции в Рф был один Правитель, отвечающий перед Богом за собственный люд, то сейчас собственный партийный правитель и его бессчетные царедворцы есть в каждом городке Страны Советов. Не веруют они ни в Бога, ни в Маркса, ни в черта и беса, а исключительно в свою ненасытную утробу и пользуются теми же льготами, что и вожди в Кремле, — порядок есть порядок, и охраняется тут он строго.

В один прекрасный момент сумев сделать себе эту райскую систему, они не остановятся ни перед чем, чтобы сохранить и удержать ее. Кому же охота добровольно дать всю эту шикарную жизнь, лишиться сладкой власти, этого единственного источника их вещественного благополучия, лишиться способности самолично казнить либо миловать? Будучи, в главном, по своим данным тусклым середняком общества, где еще они получат такие блага и привилегии, при каком ином режиме?

Особенное воспоминание, естественно, оставил Сталинград — кусочек земли, где в войну отважилась судьба русской Рф. Где «за Родину, за Сталина» полегли в землю сотки тыщ людей, физический цвет народа, где земля в полном смысле слова пропитана кровью. Сейчас это новый город с большой индустрией, заводами, фабриками. И снова — ничего в магазинах, на пустых прилавках белоснежная бумага.

Пришли в ресторан нашей гостиницы пообедать. За наш стол села молодая женщина лет 20, я с нею разговорилась.

— Вы приезжая?

— Нет, я здешняя. А почему вы спрашиваете?

— Да как-то не принято в Рф, чтоб дама, да еще одна, деньком прогуливалась в ресторан.

— Я тут работаю неподалеку, так в перерыве хожу сюда обедать.

— Но ведь это недешево.

— Что все-таки делать? Зато мне не надо после работы по магазинам в очередях стоять. Вечерком съем хлеба да выпью чаю и спать.

— А разве на службе у вас нет столовой?

— Так там же ничего нет. Здесь в гостинице только и можно благопристойно пообедать. И чисто тут, прекрасно, опьяненных не много.

— А с продуктами как у вас? Плохо?

— Да нет, ничего, что-то приобрести можно. Живут люди.

— Вот мы на данный момент проехали по всей Волге и ни в каком городке не лицезрели в продаже рыбы. Мы когда выехали из Москвы, то всё желали рыбы свежайшей поесть. В какое время года больше всего ловят рыбу?

— Я не знаю… Рыбы у нас не бывает.

— А с мясом как?

— И мяса не бывает.

— И издавна эти трудности?

— Да ведь я родилась тут. Так на моей памяти мяса в магазинах никогда не было.

Меня поразили спокойствие и какая-то обреченность во всем виде этого молодого существа. Хрупкая, робко, но чистенько одета, видно, что все очень сберегает. Видя, как она все кропотливо доедает, ничего не оставляя на тарелках, я невольно пошевелила мозгами, что ах так раз на данный момент в Москве от законспирированной, как военный объект, правительственной столовой, что около кинозала «Ударник», отъезжают темные, бронированные лимузины с плотными занавесками на окнах, за которыми прячутся от любознательных глаз кастрюли с борщами, бифштексами, жареными гусями, поросятами и иной снедью — пайки для «слуг народа» и для русской элиты. Пайки! Как необходимо презирать собственный люд, чтоб позволить для себя такое бесстыдство.

— Где же вы работаете?

— Тут, неподалеку. Я чертежница.

Ах, милая, означает, если ты ходишь сюда даже и не каждый денек, то вся твоя заработная плата здесь. За тарелку супа да кусок жесткого мяса… Но как так? Сталинград — город-герой. Уничтоженный во время боев и поновой выросший на крови и костях сотен тыщ бойцов, насмерть стоявших, практически своими телами остановивших фашистские орды. Для таковой ли жизни после их? Чтоб через 30 лет после войны, в мирное время, дамы на рассвете вставали в очереди за молоком для деток, а молодая женщина совсем тихо, как само собой разумеющееся, произнесла, что на ее памяти всегда были пустыми прилавки магазинов… Эту ли беспросветную жизнь в недостойной бедности и патологической ереси призывает защищать с клинком в руке «Родина-мать» — большущая, чуть не стометровая скульптура, установленная, как на огромной братской могиле, на Мамаевом кургане и отлично видная с различных сторон Сталинграда.

А может быть, Рф издавна уже нет? Есть правительство Москва — набитая до максимума людьми, учреждениями, министерствами… И, как в Ноев ковчег, в предчувствии потопа, рвутся туда, спасая свои жизни, люди, животные… И носит этот ковчег по высохшему морю со странноватым заглавием «Советский Союз». Где, к каким берегам он пристанет и кто выживет в нем, никому знать не дано.

Осенью 1973 года Большой театр выезжал на гастроли в Милан. Не хотя больше позволять властям лупить меня по самолюбию, я решила отрешиться от гастролей и пошла к директору театра, не так давно назначенному Кириллу Молчанову.

— Кирилл Владимирович, вы умный и приличный человек, мне не надо вам длительно разъяснять, в каком положении я оказалась. Вы понимаете, что по указанию, исходящему из ЦК, меня как прокаженную изгнали с радио, телевидения, мое имя запрещено упоминать в прессе.

— Да, я это знаю и всей душой вам соболезную.

— Тогда как вы для себя представляете мое положение на данный момент, когда театр едет в Милан? Ведь из всех итальянских рецензий на спектакли с моим ролью, которые перепечатают в русских газетах, вычеркнут мое имя. Вытерпеть такое унижение перед всей труппой я не хочет и за себя не поручусь. Потому, во избежание звучного скандала, да еще за границей, я прошу вас высвободить меня от поездки.

— Да никогда я на это не соглашусь! Не говоря уж о том, что и Министерство культуры не пойдет на таковой скандал — итальянцы поразмыслят, что вас не выпустили из-за Солженицына.

— Если честно, мне совсем индифферентно, что произнесут итальянцы. Мне все смертельно надоело. Я утомилась от мышиной возни вокруг меня.

— А может быть, вам стоит пойти побеседовать с Фурцевой?

— Для чего? Я не желаю ехать в Милан, и вы, как директор театра, ей об этом скажите. А если она будет настаивать на моем участии в гастролях, то передайте ей, что я требую гарантии, что не повторится недавняя история с волжскими концертами, когда во всех написанных рецензиях обо мне ухитрились не именовать моего имени. И чтоб было без обмана! В неприятном случае я созову в Милане корреспондентов и дам такое интервью, что чертям противно станет. Вы понимаете, мне есть о чем поведать. И уж я свое обещание сдержу. И еще скажите ей, что если ее волнует, что пошевелят мозгами итальянцы, коль я не приеду, то я сама дам телеграмму, что очень простужена и поэтому не могу выехать.

На другой денек он позвонил мне и произнес, что был у Фурцевой, в точности передал ей наш разговор, и Катерина Алексеевна очень просит меня ехать в Милан и ни о чем больше не волноваться. Что она сама пойдет в ЦК партии гласить о создавшейся ситуации, и, естественно, заверила, как обычно: «Клянусь честью, я все улажу». И она вправду попробовала уладить, правда, очень типичным методом.

Намедни отъезда в Милан ко мне домой поздно вечерком пришла сотрудница кассы Огромного театра и принесла 400 баксов, прося передать их одному из работников администрации, который находился уже в Милане и с которым я была в не плохих, дружеских отношениях.

— Так что все-таки он сам-то не взял? Он всего два денька как уехал.

— Я не знаю, он просил меня передать их вам.

— Но он, ну и вы отлично понимаете, что из всей труппы конкретно меня первую могут обыскать на Столичной таможне — не везу ли я на Запад рукописи Солженицына. И если отыщут баксы — это уголовное дело.

— Но кто же посмеет вас обыскать!

— Нет, не возьму.

— Очень жалко, он был уверен, что вы не откажетесь…

Она как-то вся съежилась и поторопилась уйти.

Ай да Катя! Доложила куда нужно! Вот вам и «клянусь честью, я все улажу»… Очень оригинальное понятие о чести. А я-то удивлялась, почему она не пользовалась моим отказом и не высвободила меня от гастролей. Итак вот для чего я им пригодилась…

Расчет, естественно, был на то, что я возьму баксы, а меня на таможне обыщут, со скандалом отстранят от гастролей и обвинят в денежных сделках. Обосновать, что средства получила от стукачки, я не смогу — не было очевидцев, — и загалдят на весь мир, что баксы от «продавшего за золото собственный народ» Солженицына. И, не много того, захочут — так и показательный суд устроят за «валютные операции». Ненависть властей к нему достигнула к тому времени собственного предела — они прочитали «Архипелаг ГУЛаг», рукописный экземпляр, хранившийся в Ленинграде у его знакомой Е. Воронянской. Как они напали на ее след, я не знаю, но Александр Исаевич говорил нам, что ее допрашивали в КГБ 5 суток безпрерывно, после этого она открыла место хранения рукописи и, возвратившись домой, повесилась.

Благодарение Богу, я не попалась в подстроенную ловушку. А ведь мне очень хотелось удружить моему товарищу. Но самое увлекательное, что он, который типо так просил взять для него средства, меня о их в Милане даже и не спросил. Не знал! Запамятовали его предупредить, что ли? Короче говоря, уразумев, что я уже в Италии и что лучше со мной не связываться, побежала Катерина обивать пороги по верхам, и бойкот прессы на время итальянских гастролей был прекращен. В русских газетах были перепечатаны экзальтированные рецензии итальянцев на «Онегина» с моим ролью, а в «Известиях» от 1 ноября даже расположили такую фразу: «…все итальянские газеты обошла фото Г. Вишневской, рецензенты именуют ее наилучшей певицей нашего времени». Это было последнее, что прочитали обо мне в русской печати граждане Рф. С того времени меня упомянули только раз в тех же «Известиях» 16 марта 1978 года, когда указом Президиума Верховного Совета СССР нас лишили гражданства.

В конце концов, дошло уже до того, что мы приняли приглашение Столичного театра оперетты для постановки «Летучей мыши» Штрауса. Весь собственный талант, все, что застоялось в нем, не находя выхода, вложил Ростропович в эту свою работу и утром удирал в театр. Я же так на сценические репетиции и не вышла — мне все казалось, что это напрасный труд, что что-то произойдет и дирижировать спектаклем ему в Москве не дадут, будь то хоть оркестр цирка. Но, чтоб не лишать его интереса, я ему, естественно, не гласила правду, почему я все не начинаю репетировать на сцене. Время от времени я посиживала в зале, слушая, как он из оркестра полуинвалидов пробует сделать шедевр. Что и гласить, естественно, они с ним игрались так, как никогда ни до него, ни после, но ведь, вроде бы они ни старались, это все равно был малый уровень, куда погрузился величавый музыкант, и созидать это было выше моих сил. Он, естественно, сам осознавал, что падает на дно, но никогда не признался мне в этом, может быть, из-за мужского самолюбия, что я оказалась права, когда предвещала ему все, что с ним случится. Он только стал замыкаться внутри себя, что ему было совершенно не характерно, и появился у него рассеянный взор, опустились плечи… Больше всего он не желал, чтоб конкретно я лицезрела его в унижении.

Здание Театра оперетты — прошлый филиал Огромного театра — находится от него практически в 100 метрах, и как-то после собственной репетиции «Игрока» я зашла за Славой, чтоб вкупе идти домой. Меня встретила в дверцах секретарша.

— Галина Павловна, я на данный момент позову Мстислава Леопольдовича, он просил ему сказать, когда вы придете.

— Да не волнуйтесь, я сама к нему пойду.

— Нет, он просил, чтоб вы тут подождали.

— Да где же он? Что случилось?

— Он в буфете.

— Ну, так я туда и пойду, покажите мне дорогу.

— Но Мстислав Леопольдович просил, чтоб…

Да, естественно, Ростропович не желал, чтоб супруга лицезрела его в таком убожестве. Малая грязная комната в подвале без окон, грязные столы, у потолка мерклая, засиженная мухами лампа, очередь… в хвосте ее стоит Слава… и даже ни с кем не говорит. Невзирая на то что достаточно много народу, тишь, как в могиле. Когда я увидела его согнутые плечи и отсутствующий взор, мне стало жутко. Куда же делся блестящий Ростропович, каким я знала его столько лет, и чем все это кончится?

— Ах, ты пришла…

— Да, у меня кончилась репетиция, пойдем домой отсюда.

Тяжело предугадывать предстоящий ход событий, но здесь случилась совсем неожиданная история.

В Большенном театре обступили меня артисты оркестра:

— Галина Павловна, почему вы отказались писать «Тоску»?

— Запись «Тоски»?!

— Да. Мы на данный момент пишем оперу на пластинку. Нам произнесли, что вы не желаете, и поэтому пишет Милашкина. Но это ваша коронная партия!

— Да я никогда не отрешалась, я впервой об этом слышу!

Чуть я пришла домой, звонит из студии грамзаписи одна из музыкальных редакторов.

— Галина Павловна, не отрешайтесь от записи. Вы же понимаете, что, если мы на данный момент создадим пластинку, больше «Тоску» на нашей с вами жизни писать уже не будут. Ведь Милашкина записала пару лет вспять, это будет 2-ая. Поверьте моему опыту, третьей записи «Тоски» в Русском Союзе не будет.

— Так я совершенно не отрешалась!

— Но нам так произнесли…

И началось… Звонят артисты, хористы… Если б не эти нескончаемые вопросы и звонки, я бы никогда и не «взвилась». Черт с ней и с записью, мне было в те времена уже не до того. Но здесь забурлил коллектив, и дело касалось моего престижа, моего положения примадонны театра.

Совместно со Славой мы пришли к Фурцевой. Невзирая на то что было только два часа денька, Катерина была уже как надо «поддавши» — и лыка не вязала.

— Катерина Алексеевна, я прошу вас вмешаться, я не требую, чтоб вы отменили запись Милашкиной. Я прошу дать мне разрешение на параллельную запись «Тоски» с другим составом солистов.

— Отлично, клянусь честью… я все улажу… Славочка, как поживаете?

— Катерина Алексеевна, — попробовал Слава пробиться к ее сознанию, — вы осознаете, в каком я положении? Ведь у Гали из-за меня все проблемы, мне так принципиально, чтоб вы посодействовали.

— Клянусь честью… — провякала Катя и, икнув, клюнула носом.

— Галя, но она же вдребезину опьяненная, она дремлет.

— Тише, Слава!

— Да она ни черта не слышит… Катерина Алексеевна!

— А? Что? Ах, да, естественно, вы должны записать «Тоску», я понимаю и клянусь честью… я все улажу…

С тем мы от нее ушли. А через два денька она позвонила мне домой и произнесла, что две записи «Тоски» разрешить не может, что это против всяких правил… Взбешенная, я бросила трубку, не хотя больше с нею говорить. Слава здесь же позвонил в ЦК Демичеву — он возглавлял отдел, занимающийся вопросами культуры, но тот оказался на совещании, и Слава попросил его секретаря, когда Петр Нилыч освободится, чтоб немедля соединить его по телефону со мной по очень принципиальному делу. Сам же Слава здесь же улетел в Молдавию на концерт. К концу денька Демичев мне позвонил. Я была уже на таком взводе, что здесь же разрыдалась.

— Галина Павловна, что случилось?!

— Петр Нилыч, я в первый раз за всю мою карьеру обязана обратиться за помощью.

— Успокойтесь, прошу вас, и поведайте, что вышло.

— Мне не дают записать на пластинку «Тоску».

— Вам?! Кто не дает? Вы, такая певица, и вы плачете… Да они должны за честь считать, что вы желаете делать пластинки.

От этих слов я заревела еще пуще и поведала всю злополучную эпопею, прося разрешить параллельную запись с другим составом.

— Но что за глуповатая история? Вы гласили с Фурцевой?

— Да, гласила, и она не разрешила.

— Ничего не понимаю. Я вас прошу побыть дома, не уходите никуда, вам на данный момент позвонит Фурцева.

Думаю, что ударил он Катерину здорово, так как не прошло и 5 минут, как она мне позвонила. Слезы у меня уже высохли, и я была злая, как колдунья.

— Галина Павловна, что вышло, как вы себя чувствуете?

— Плохо себя чувствую.

— Но почему? — опешила Катя.

— Вы еще спрашиваете, почему? Так как мне воспрещают сделать запись оперы.

— Но кто же вам воспрещает? — уже в совершенном изумлении воскрикнула Катерина.

— Вы запрещаете! Вы запамятовали, что ли?

— Но вы же не так сообразили, я не воспрещала. Работайте тихо, не беспокойтесь, я на данный момент распоряжусь.

Чуть я положила телефонную трубку, как звонит Пахомов — директор студии грамзаписи «Мелодия».

— Галина Павловна! Пахомов гласит. Означает, пишем «Тоску». Нужен состав солистов. Кто Каварадосси?

— Соткилава, а на Скарпиа необходимо пригласить Кленова.

— Та-а-а-к… Отлично… Когда начнем?

Я сообразила, что машина заработала и необходимо не дать ей тормознуть, немедля начать запись. Была пятница, и за выходные деньки мои дорогие коллеги не успеют мне нагадить, все учреждения закрыты.

— В последующий выходной театра — в пн.

— Но в пн вечерком уже назначена запись «Тоски» с той группой.

— Так мы будем писать днем, мы им не помешаем.

— Но Эрмлер не сумеет дирижировать с утра и вечерком.

— А нам и не нужен Эрмлер, Ростропович будет дирижировать.

— Ростропович?! Вот это здорово! Но ему необходимы репетиции — он «Тоской» в Большенном театре не дирижировал.

— Мы с ним пару раз ее игрались на гастролях, ему репетиции не необходимы.

— Отлично! Дирижер — Ростропович, Тоска — Вишневская. Это запись будет на весь мир!

И на этой ликующей нотке разговор был окончен, Я здесь же позвонила Славе в Кишинев, поведала ему, как мил со мною был Демичев, что запись назначена на последующий пн и что он будет дирижировать. Слава, счастливый тем, что все так отлично окончилось, послал Демичеву телеграмму, такую любовную, как мне в наш медовый месяц.

В пн днем мы не подходили к телефону, опасаясь услышать, что запись отменена, и в 10 часов явились в студию. Артисты оркестра повстречали Славу с распростертыми объятиями, все поздравляли друг дружку с возникновением у их опять музыканта такового ранга, и мы за три часа записали практически весь 1-ый акт.

Естественно, возвращение Ростроповича к оркестру Огромного театра рассматривалось всеми как его полная реабилитация, да, возможно, так бы и случилось. Но… человек подразумевает, а Бог располагает.

Вечерком такого же денька пришла прощаться Аля Солженицына — она уезжала в Швейцарию к Александру Исаевичу, — прошло уже больше месяца, как он был против воли выдворен из Рф в сопровождении эскорта гебистов. У меня не было чувства, что расстаемся навечно, ну и она тоже была уверена, что через некий срок они все возвратятся домой. Мы посиживали в кухне, разговаривая, в главном, жестами, беззвучно артикулируя губками… Аля пришла с грифельной доской и таким макаром задавала вопросы либо отвечала и здесь же все стирала. Вдруг она пишет: «Вы собираетесь?» Мы со Славой в один глас: «Куда?» Она опять пишет: «Туда». Нам и в голову не приходило! — «Конечно, нет!» После чего Слава ей сказал, что как бы опалу с него сняли, что он опять дирижирует оркестром Огромного театра. А в это время группа певцов: Милашкина, Атлантов, Мазурок, — придя на вечернюю запись собственной «Тоски», узнали, что с утра началась запись той же оперы с другим составом. Казалось бы, ну и делай свое дело, пой как можно лучше, их же не лишили их работы. Но куда деваться от зависти? Необходимо было хоть какими средствами избавиться от небезопасных соперников. Ухватившись, как за якорь спасения, за высланного уже Солженицына и его «Архипелаг ГУЛаг», пошли они в ЦК партии к тому же Демичеву. В их великодушной миссии, почуяв неплохую поживу, присоединились к ним Нестеренко и моя бывшая ученица Примерна. Лицезрев у себя в приемной рано с утра караулящих его приход «трех мушкетеров» и 2-ух «леди», Демичев был несказанно удивлен.

— Чем я должен настолько преждевременному визиту артистов Огромного театра?

Первым выступил тенор — Атлантов, — хватив сходу с высочайшей липовой нотки.

— Петр Нилыч, мы пришли к вам по очень принципиальному делу, и не как артисты, как коммунисты. Мы просим отстранить Ростроповича от оркестра театра.

— А разве он нехороший дирижер? Вы имеете чего-нибудть против него как музыканта?

И он в отдельности каждому задал этот вопрос, на что каждый ответил, что музыкант Ростропович величавый и дирижер то же самое.

— Так чем все-таки он вас не устраивает?

Тенор, баритон, бас, сопрано и меццо-сопрано, не считаясь со слаженностью ансамбля, заголосили, каждый желая выделиться, кто как может.

— Он поддержал Солженицына своим письмом и тем выступил против полосы нашей партии… И сейчас, когда по зарубежному радио передают «Архипелаг ГУЛаг», мы от имени коллектива и коммунистов Огромного театра требуем не допускать Ростроповича к оркестру театра. (Ай, как не подфартило им, что был уже не 37-й год!) Здесь уж даже видавший виды секретарь ЦК по идеологии разинул рот от настолько блестящего и хитрецкого хода и длительно пребывал в таком состоянии. Когда же опамятовался, то сообразил, что бросить сей прекрасный донос без внимания нельзя: бравая пятерка, имея в руках «козырный туз» — не допустить к оркестру Огромного театра неприятеля народа, — побежит в другой кабинет по соседству, уже с доносом на него, что у него отсутствует чувство внимательности… Всю эту историю поведал нам на другой денек, зайдя к нам вечерком, министр внутренних дел Н. А. Щелоков — окончив ее вопросом:

— А что все-таки ваша протеже Примерна? Ей-то что было необходимо?

Я желаю малость подробнее поведать об этой даме, чтоб показать, как конкретно при русской системе, всячески поощряемая властями, может проявиться и расцвести пышноватым цветом вся мразь, таящаяся в глубинах людской души.

Я познакомилась с нею в 1961 году в Хельсинки на молодежном фестивале. Я, уже именитая певица, была в жюри конкурса вокалистов, а она, двадцатитрехлетняя студентка Ленинградской консерватории, — участницей кон курса. В ее прекрасном меццо-сопрано был большой недочет — тремоляция, и она обратилась ко мне за помощью, обливаясь слезами:

— Я целыми деньками слушаю ваши пластинки. Я чувствую, что вы сможете мне посодействовать.

— Но у вас же есть преподаватель в Ленинграде.

— Она ничего не может со мной сделать, я ее не понимаю.

Мне было только 30 четыре года, я много пела в театре, выезжала за границу, мне нелегко было отыскать время для занятий с нею. Но мне приглянулся тембр ее голоса, я знала, как освободить ее от настолько очевидного недочета, и пообещала позаниматься с нею. Скоро она приехала в Москву на конкурс имени Глинки, где я опять была в жюри, и я поразилась деградации ее голоса — усилилась тремоляция, и глас стал мельче, сопранового звучания. На жюри она не произвела воспоминания и после первого тура оказалась в перечне в последних номерах. В перерыве она подошла ко мне и разрыдалась.

— Я знаю, я плохо пела. На колени на данный момент встану при всех — умоляю, помогите! Вечно буду за вас Бога молить.

Мне стало страшно жаль ее, ленинградскую долговязую даму, жаль, что она не может проявить свои голосовые способности, которые я своим опытным ухом так отлично слышу. Я всегда помнила, через какие трудности с голосом я прошла сначала собственного пути, как меня практически выручила моя незабываемая Вера Николаевна, знала, как изредка у певцов бывает шанс в жизни осознать даже прекрасного преподавателя и научиться певческому мастерству.

— Отлично, идите со мной.

Я забрала ее в класс здесь же в консерватории, где и проходил конкурс, и с того времени по дважды в денек стала с нею заниматься — в перерыве после четырехчасового утреннего прослушивания, заместо собственного обеда, и опять, тоже после четырехчасового вечернего прослушивания, полумертвая от вялости, я тащилась с нею в класс. Естественно, я занималась с нею безвозмездно. Я перекроила весь ее репертуар, отдала ей арии и романсы, которые она до того не пела, чтоб, сосредоточенная на новых чувствах, она освобождалась от старенькых привычек, так мешающих ей проявить собственный глас и свою музыкальность. От тремоляции я ее освободила, научив правильному дыханию: она дышала высоко — ключицами, — что и приводит к тремоляции. Нужно дать ей подабающее: хватала она мою науку на лету, все запоминала с первого раза, а главное — то, чему я ее обучила, до последней капли смогла вынести на сцену. Когда через неделю она вышла в Большенном зале консерватории — ее практически нельзя было выяснить, и она уже первой прошла на 3-ий тур. Еще неделя занятий, и она получила первую премию. Я была счастлива за нее больше, чем за свои успехи. Естественно, для заключительного концерта с оркестром у нее не было длинноватого вечернего платьица, и я подарила ей свое. Здесь же, окрыленная фуррором, вопреки моим советам, побежала она в Большой театр на прослушивание, но тут ее ожидало разочарование. Послушав ее с оркестром в меццо-сопрановом репертуаре, ей произнесли, что сопрано в Большенном театре не необходимы.




Возможно Вам будут интересны работы похожие на: Эволюция представлений о частном праве 31 страница:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: Эволюция представлений о частном праве 31 страница