Тезисно-цитатный план

Тезисно-цитатный план


1. По функциям

1) Фон деяния (служебная роль)

2)Реалистический пейзаж

3)Соц пейзаж

4)Городской пейзаж

2. Пейзаж – принципиальное средство сотворения вида героя

Печорин – граница меж пейзажем, которая охарактеризовывает сиюмитное, эмоциональное состояние человека. (Бэла, Печорин)

Пейзаж как средчтво психического анализа – (до и после дуэли)

Не только лишь к Печорину, кавказский пейзаж – образ горцев, Море – образ ундины.

3. Природа как самостоятельный герой – объект художественного внимания (романтические традиции)

Романтические образы пейзажа – кавказские пейзажи, образ моря в Тамани.

Романтичный образ неба и звезд

Образ моря - образ паруса (я как матрос на палубе)

Примеры пейзажей – авторская позиция. Пример – тезис.

Уж солнце начинало скрываться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшаурскую равнину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадок, чтобы успеть до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все гортань распевал песни. Славное место эта равнина! Со всех боков горы неприступные, красные горы, обвешанные зеленоватым плющом и украшенные купами чинар, желтоватые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а понизу Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из темного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею чешуею.



Я был должен нанять быков, чтобы втащить мою телегу на эту окаянную гору, так как была уже осень и гололедь, - а эта гора имеет около 2-ух верст длины.

На верхушке горы отыскали мы снег. Солнце закатилось, и ночь последовала за деньком без промежутка, как это заурядно бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы просто могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже не так круто. Я повелел положить чемодан собственный в телегу, поменять быков лошадьми и в последний раз обернулся на равнину; но густой туман, нахлынувший волнами из ущелий, покрывал ее совсем, ни единый звук не долетал уже оттуда до нашего слуха.

Кругом было тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно было смотреть за его полетом. Влево чернело глубочайшее ущелье; за ним и впереди нас синие верхушки гор, изрытые морщинами, покрытые слоями снега, рисовались на бледноватом небосводе, еще сохранявшем последний блик зари. На черном небе начинали мерцать звезды, и удивительно, мне показалось, что оно еще выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам

дороги торчали нагие, темные камешки; кое-где из-под снега выглядывали кусты, но ни один сухой листок не шевелился, и забавно было слышать посреди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье российского колокольчика.

И по правде, Гуд-гора курилась; по краям ее ползали легкие струйки туч, а на верхушке лежала темная облако, такая темная, что на черном небе она казалась пятном.

Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и пред нами мерцали приветные огоньки, когда пахнул сырой, прохладный ветер, ущелье загудело и пошел маленький дождик. Чуть успел я набросить бурку, как повалил снег.

За мной неслись четыре казака; уж я слышал за собою клики гяуров, и передо мною был

густой лес. Прилег я на седло, поручил для себя аллаху и впервой в жизни обидел жеребца ударом плети. Как птица нырнул он меж ветвями; острые колючки рвали мою одежку, сухие сучья карагача лупили меня по лицу. Жеребец мой прыгал через пни, разрывал кустики грудью. Лучше было бы мне его кинуть у опушки и скрыться в лесу пешком, да жалко было с ним расстаться, - и пророк наградил меня.

Вдруг передо мною рытвина глубочайшая; скакун мой задумался - и прыгнул. Задние его копыта оборвались с неприятного берега, и он повис на фронтальных ногах; я бросил поводья и полетел в овраг; это выручило моего жеребца: он выскочил.

пополз я по густой травке повдоль по оврагу, - смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжают из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагез; все кинулись за ним с кликом;


Загрузка...

До поздней ночи я посиживал в собственном овраге. Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага жеребец, фыркает, ржет и лупит копытами о землю;

издавна запряженные жеребцы продрогли на снегу; месяц белел на западе и готов уж был погрузиться в темные свои тучи, висячие на далеких верхушках, как обрывки разодранного занавеса; мы вышли из сакли. Вопреки пророчеству моего спутника, погода прояснилась и обещала нам тихое утро; хороводы звезд дивными узорами сплетались на дальнем небосводе и одна за другою угасали по мере того, как бледный блик востока

расплескивался по темно-лиловому своду, озаряя равномерно крутые отлогости гор, покрытые девственными снегами. Вправо и влево чернели сумрачные, загадочные пропасти, и туманы, клубясь и извиваясь, как змеи, сползали туда по морщинам примыкающих скал, как будто чувствуя и пугаясь приближения денька. Тихо было все на небе и на земле, как в сердечко человека за минуту утренней молитвы; только время от времени набегал холодный ветер с востока, приподнимая гриву лошадок, покрытую инеем. Мы тронулись в путь; с трудом

5 худеньких кляч тащили наши повозки по зигзагообразной дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камешки под колеса, когда лошадки выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, так как, сколько глаз мог рассмотреть, она все подымалась и в конце концов пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на верхушке Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространялось по всем моим жилам, и мне было как-то забавно, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от критерий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детками; все

обретенное отпадает от всего сердца, и она делается вновь такою, какой была некогда, и, правильно, будет когда-нибудь снова. Тот, кому бывало, как мне, бродить по горам пустынным, и долго-долго всматриваться в их необычные образы, и скупо глотать животворящий воздух, разлитый в их ущельях, тот, естественно, усвоит мое желание передать, поведать, нарисовать эти чудесные картины. Вот в конце концов мы взобрались на Гуд-гору, тормознули и обернулись: на ней висело сероватое скопление, и его прохладное дыхание угрожало близкой бурею; но на востоке все было так ясно и золотисто, что мы, другими словами я и штабс-капитан, совсем о нем запамятовали...

под нами лежала Койшаурская равнина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как 2-мя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в примыкающие

теснины от теплых лучей утра; вправо и влево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдалеке те же горы, но хоть бы две горы, похожие одна на другую, - и все эти снега горели румяным блеском так забавно, так ярко, что кажется, здесь бы и остаться жить навеки; солнце чуток показалось из-за синей горы, которую только обычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ направил повышенное внимание. "Я гласил вам, - воскрикнул он, - что сегодня будет погода;

вправо был утес, влево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на деньке ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что нередко тут, в глухую ночь, по

этой дороге, где две повозки не могут разъехаться,

Итак, мы спускались с Гуд-горы в Чертову равнину... Вот романтическое заглавие! Вы уже видите гнездо злого духа меж неприступными утесами, - не тут-то было: заглавие Чертовой равнины происходит от слова "черта", а не "черт", ибо тут когда-то была граница Грузии. Эта равнина была завалена снеговыми сугробами, напоминавшими достаточно живо Саратов, Тамбов и остальные милые места нашего отечества.

- Вот и Крестовая! - произнес мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову равнину, указывая на бугор, покрытый пеленою снега; на его верхушке чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва приметная дорога, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили, что обвалов еще не было, и, сберегая лошадок, повезли нас кругом.

И точно, дорога страшная: вправо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узенькая дорога частию была покрыта снегом, который в других местах проваливался под ногами, в других преобразовывался в лед от деяния солнечных лучей и ночных морозов, так что с трудом мы сами пробирались; лошадки падали; влево сияла глубочайшая расселина, где катился поток, то

скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням. В два часа чуть могли мы обогнуть Крестовую гору - две версты в два часа! Меж тем тучи спустились, повалил град, снег; ветер, врываясь в ущелья, ревел, свистал, как Соловей-разбойник, и скоро каменный крест скрылся в тумане, которого волны, одна другой гуще и теснее, набегали с востока...

Нам должно было спускаться еще верст 5 по обледеневшим горам и топкому снегу, чтобы добиться станции Коби. Лошадки исстрадались, мы продрогли; метель гудела посильнее и посильнее, точно наша родимая, северная; только ее одичавшие напевы были печальнее, заунывнее.

поглядите, кругом ничего не видно, только туман да снег; того и гляди, что свалимся в пропасть либо засядем в трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась, что и не переедешь. Уж эта мне Азия! что люди, что речки - никак нельзя положиться!

Крепость наша стояла на высочайшем месте, и вид был с вала красивый; с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими опорами7, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; где-то на ней дымились аулы, прогуливались табуны; с другой – бежала маленькая речка, и к ней примыкал нередкий кустарник, покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа. Мы посиживали на углу бастиона, так что в обе стороны могли созидать все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на сероватой лошадки, все поближе и поближе и, в конце концов, тормознул на той стороне речки, саженях во стах от нас, и начал кружить лошадка свою как обезумевший.

Солнце скрывалось за прохладные верхушки, и беловатый туман начинал расходиться в равнинах, когда на улице раздался гул дорожного колокольчика и вопль извозчиков.

У князя в сакле собралось уже огромное количество народа. У азиатов, понимаете,

обычай всех встречных и поперечных приглашать на женитьбу. Нас приняли со

всеми почестями и повели в кунацкую. Я, но ж, не позабыл подметить, где

поставили наших лошадок, понимаете, для непредвидимого варианта.

Да заурядно. Поначалу мулла прочтет им что-то из Корана; позже

даруют юных и всех их родственников, едят, пьют бузу; позже начинается

джигитовка, и всегда один какой-либо оборвыш, засаленный, на гнусной

колченогий лошаденке, ломается, паясничает, смешит добросовестную компанию; позже,

когда смеркнется, в кунацкой начинается, по-нашему сказать, бал. Бедный

старичишка бряцает на трехструнной... запамятовал, как по-ихнему ну, да вроде

нашей балалайки. Девки и юные ребята становятся в две шеренги одна против

другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один мужик на

середину и начинают гласить друг дружке стихи нараспев, что попало, а

другие подхватывают хором.

Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли наши лошадки, поглядеть,

есть ли у их корм, и притом осторожность никогда не мешает: у меня же была

лошадка славная, и уж не один кабардинец на нее умильно посматривал,

приговаривая: "Якши тхе, чек якши!"3

Пробираюсь повдоль забора и вдруг слышу голоса; один глас я тотчас

вызнал: это был повеса Азамат, отпрыск нашего владельца; другой гласил пореже и

тише. "О чем они здесь толкуют? - поразмыслил я, - уж не о моей ли лошадке?" Вот

присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни 1-го

слова. Время от времени шум песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали

любознательный для меня разговор.

"Будет потеха!" - поразмыслил я, кинулся в

конюшню, обуздал лошадок наших и вывел их на задний двор. Через две минутки

уж в сакле был страшный гвалт. Вот что случилось: Азамат забежал туда в

разорванном бешмете, говоря, что Казбич желал его зарезать. Все выскочили,

схватились за ружья - и пошла потеха! Вопль, шум, выстрелы; только Казбич уж

был верхом и крутился посреди толпы по улице, как бес, отмахиваясь шашкой.

По обыкновению, он зашел к Григорью Александровичу, который его всегда кормил лакомствами.

Вечерком Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело, не знаю, - только ночкой они оба возвратились, и часовой лицезрел, что поперек

седла Азамата лежала дама, у которой руки и ноги были связаны, а голова закутана чадрой.

Привязав лошадка у забора, он вошел ко мне; я попотчевал его чаем, так как хотя разбойник он, а все-же был моим кунаком.6

Стали мы болтать о том, о сем: вдруг, смотрю, Казбич вздрогнул, переменился в лице - и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.

В два прыжка он был уж на дворе; у ворот крепости часовой заградил ему путь ружьем; он проскочил через ружье и кинулся бежать по дороге... Вдалеке вилась пыль - Азамат скакал на лихом Карагезе; на бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минутку он остался неподвижен, пока не удостоверился, что отдал промах;

Лишь на другое утро пришел в крепость и стал просить, чтобы ему окрестили грабителя. Часовой, который лицезрел, как Азамат отвязал жеребца и ускакал на нем, не почел за необходимое скрывать.

Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на замок, и ключа в замке не было.

Она за этой дверцей; только я сам сегодня зря желал ее созидать; посиживает в углу, закутавшись в покрывало, не гласит и не глядит: пуглива, как одичавшая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею.

Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те же горы, что из аула, - а этим дикарям больше ничего не нужно.

Никогда не забуду одной сцены, шел я мимо и заглянул в окно; Бэла посиживала на лежанке, повесив голову на грудь, а Григорий Александрович стоял перед нею.

Добрались до небогатого приюта, состоящего из 2-ух саклей, сложенных из плит и булыжника и обведенных такою же стеною; оборванные хозяева приняли нас гостеприимно. Я после вызнал, что правительство им платит и кормит их с условием, чтобы они воспринимали путников, застигнутых бурею.

Одно утро захожу к ним - как сейчас перед очами: Бэла посиживала на

кровати в черном шелковом бешмете,

денек был расчудесный, светлый и не горячий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молчком; в конце концов она села на гумус, и я сел около нее. Ну, право, вспомнить забавно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.

Он наспех выхлебнул чашечку, отказался от 2-ой и ушел снова за ворота в каком-то беспокойстве…

Я лег на диванчик, завернувшись в шинель и оставив свечу на лежанке, скоро задремал и проспал бы тихо, если бы, уж очень поздно, Максим Максимыч, взойдя в комнату, не разбудил меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить по комнате, шевырять в печи, в конце концов лег, но длительно кашлял, плевал, вертелся...

- Не клопы ли вас кусают? - спросил я.

- Да, клопы... - отвечал он, тяжело вздохнув.

На другой денек с утра я пробудился рано; но Максим Максимыч предупредил меня. Я отыскал его у ворот, сидячего на лавке. "Мне нужно сходить к коменданту, - произнес он, - так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной..."




Возможно Вам будут интересны работы похожие на: Тезисно-цитатный план:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: Тезисно-цитатный план