XI. ЛИСИД

XI. ЛИСИД


Сократ

203

Я направился из Академии прямо в Ликей дорогой, коя окаймляет городскую стенку снаружи и тесновато к ней примыкает[378]. Когда я оказался у маленького входа – того, что размещен у Панопова источника, – я повстречал там Гиппотала, отпрыска Гиеронима, Ктесиппа из Пэании[379]и других толпившихся вокруг их юных людей.

Гиппотал, лицезрев, что я подхожу, молвил:

b

– Сократ мой, откуда ты держишь путь и куда?

– Из Академии, – отвечал я, – а иду я в Ликей.

– Означает, – отозвался он, – ты идешь туда же, куда и мы. Не присоединишься ли к нам? Это стоило бы сделать.

– Куда конкретно, – спросил я, – ты хочешь меня повести и к кому я должен присоединиться?

– Сюда, – отвечал он, указывая мне на расположенное напротив стенки крытое помещение с отворенной дверцей. – Мы тут проводим время – мы и многие другие красивые юноши.

204

– А что же это все-таки за постройка и в чем состоит ваше времяпровождение тут?

– Это, – отвечал он, – не так давно выстроенная палестра. Проводим же мы время большей частью в беседах, к которым с радостью привлечем и тебя.



– И отлично сделаете, – отозвался я. – А кто тут наставник?

– Твой компаньон и фанат, – отвечал он, – Микк[380].

– Клянусь Зевсом, – произнес я, – это супруг не без плюсов и способный софист.

– Так не хочешь ли последовать за нами, – спросил Гиппотал, – и поглядеть, кто там собрался?

b

– Поначалу я охотно услышал бы от тебя, зачем ты меня приглашаешь и кто посреди собравшихся там выделяется собственной красотой?

– На этот счет представления наши расползаются, Сократ, – отвечал он.

– Но тебето кто кажется прекрасным, Гиппотал? Ответь мне.

Но он, услышав этот вопрос, побагровел, тогда и я произнес:

c

– Отпрыск Гиеронима, Гиппотал! Можешь и не гласить, влюблен ты в когонибудь либо нет: я вижу, что ты не только лишь влюблен, да и далековато зашел в этой собственной любви. И хотя во всем остальном я человек неспособный и никчемный, это даровано мне самим богом – немедля распознавать влюбленного и возлюбленного.

Но, услышав мои слова, он побагровел еще более.

Здесь Ктесипп произнес:

– Мой Гиппотал, что ты краснеешь и не решаешься открыть Сократу имя возлюбленного – это свидетельство неповторимого воспитания. Но если он хоть недолго с тобой поговорит, то пресытится до отвала нескончаемым твоим повторением этого имени.

d

Наши же уши уже до отказа забиты и переполнены именованием Лисида[381], а если Гиппотал вприбавок выпьет чуть-чуть вина, то даже тогда, когда мы в один момент пробуждаемся от сна, нам будет мерещиться имя Лисида. И хотя рассказы, которые он ведет, неописуемо докучны, еще страшнее бывает, когда он пробует обрушить на нас стихи и прозу. Но самое ужасное, что он воспевает собственного любимчика в песнях пронзительным голосом и мы должны терпеливо это слушать. А вот сейчас, когда ты его спрашиваешь, он багровеет!

e

– Лисид этот, – произнес я, – видно, совершенно еще юн. Я сужу по тому, что имя его показалось мне незнакомым.

– Это изза того, – сделал возражение Ктесипп, – что его редко именуют по имени, но именуют пока по папе, который очень известен. Я ведь отлично знаю, что вид мальчугана для тебя довольно знаком, а этого 1-го достаточно, чтоб его признать.

– Скажи же, – молвил я, – чей он отпрыск?

– Он – старший отпрыск Демократа из дема Эксоны[382].

205

– Что ж, – произнес я, – ты, Гиппотал, выбрал для себя любовь прекрасную и дерзновенную во всем! Иди же сюда и покажи мне свое искусство, как демонстрировал его им, чтобы я увидел, знаешь ли ты, как влюбленному надлежит гласить о собственном любимчике – и ему самому и остальным.

– Веришь ли ты, Сократ, хоть одному слову из того, что тут наговорил Ктесипп? – сделал возражение Гиппотал.

– Что ж, – отозвался я, – ты будешь опровергать и любовь, о которой он нам поведал?

– Нет, не любовь, – сделал возражение он, – но то, как будто я сочиняю в честь собственного любимчика стихи и прозу.

– Он не в собственном уме, – вмешался Ктесипп. – Это абсурд и трепотня!

Но я произнес:

b

– Мой Гиппотал, мне нет нужды слушать стихи и песни, даже если ты сочинил их в честь юноши, но меня интересует твой образ мыслей: я желаю знать, как обращаешься ты к собственному любимчику.


Загрузка...

– А вот Ктесипп для тебя произнесет, – бросил он. – Ведь он отлично это знает и помнит, если, как он утверждает, я повсевременно утомляю своими песнями его слух.

– Да, клянусь богами, – произнес Ктесипп, – и даже очень: славословиято эти достойны хохота. И как не быть им смехотворными, если влюбленный, уделяющий повышенное внимание мальчугану, не умеет сказать ничего собственного, но повторяет только то, что доступно хоть какому ребенку?

c

Ведь все его сочинения и речи о том, что весь город говорит о Демократе и Лисиде, деде этого мальчугана, также обо всех его праотцах – их богатстве, конюшнях, о победах на Пифийских, Истмийских и Немейских играх на четырехконных колесницах и верхом – и вприбавок о еще больше старых вещах[383]. Вчера в одной из таких поэм он тщательно поведал о радушии, оказанном Гераклу[384]: дескать, ввиду собственного родства с Гераклом один из протцов Лисида (родившийся типо от Зевса и дочери основоположника его дема) воспринимал у себя героя: это россказни старух[385]– и все прочее в том же духе, Сократ; вот какие речи и песни заставляет он нас слушать.

d

Услышав это, я молвил:

– Чудак ты, Гиппотал! Что все-таки ты поешь для себя славу ранее, чем одержал победу?

– Но, Сократ, – сделал возражение он, – я пою песни не в свою честь.

– Ты просто не пошевелил мозгами об этом, – произнес я.

– А по сути? – спросил он.

e

– Да все эти песнопения сначала относятся к для тебя самому, – отвечал я. – Ведь если ты покоришь такового любимчика, то все произнесенное и спетое тобою послужит к вящей твоей славе и поистине станет похвальным гимном в твою честь как фаворита, коль скоро ты достигнул расположения этого мальчугана. Если же он от тебя улизнет, то, чем более возвышенными были славословия, пропетые тобой в честь твоего любимчика, тем паче в забавном виде предстанешь ты, утратив себе все его красоты.

206

Ведь тот, мой друг, кто искушен в любовных делах, не восхваляет возлюбленного до того, как одержит над ним победу, страшась неожиданностей в дальнейшем. Вкупе с тем и красавчики, когда ктолибо восхваляет их и превозносит, преисполняются высокомерием и самомнением. Ты не согласен?

– Нет, естественно, согласен, – отвечал он.

– И чем они самонадеяннее, тем ведь сложнее изловить их в сети?

– Видимо, да.

– Каким же для тебя покажется охотник, во время погони только спугивающий дичь и делающий ее тем неуловимой?

b

– Ясно, он покажется мне негожим охотником.

– А разве это не безвкусица, когда слова и песни не обвораживают, но только возбуждают? Ведь так?

– Мне кажется, да.

– Смотри же, Гиппотал, вроде бы ты не оказался виноватым во всем этом изза собственной поэзии; я думаю, тот, кто поэзией вредит для себя самому, не может считать себя неплохим поэтом: ведь он для себя неприятель.

c

– Ты прав, клянусь Зевсом, – произнес Гиппотал. – Это было бы ужасной бессмыслицей. Но раз так, я желаю посоветоваться с тобой, Сократ: если для тебя чтолибо понятно на этот счет, скажи мне, при помощи каких слов и действий можно стать милым собственному любимчику?

– Не просто, – выразил я, – на это ответить. Но если ты согласен склонить его к беседе со мною, может быть, я смогу для тебя показать, что нужно ему гласить заместо тех слов и песен, какие, по словам других, ты к нему обращаешь.

– Нет ничего легче, – произнес он. – Если ты войдешь совместно с нашим Ктесиппом и, сев, начнешь беседу, я думаю, Лисид сам к для тебя подойдет: ведь он необыкновенно внимательный слушатель, Сократ,

d

да не считая того, в честь Гермеса мальчишки совершают все ритуалы вместе с юношами[386]. Он подойдет к для тебя, естественно. Если же нет, то знай, что он знаком с Ктесиппом через его родича, Менексена[387], последнему же он самый близкий друг. Итак, если он не подойдет сам, Ктесипп его подзовет.

– Так нужно сделать, – произнес я.

С этими словами, завлекая за собой Ктесиппа, я направился к палестре; другие последовали туда за нами.

e

Когда мы вошли, мы узрели, что мальчишки уже сделали жертвоприношение, практически покончили с праздничными ритуалами и, одетые все попраздничному, играют в бабки. Многие резвились снаружи, во дворе, а некие в углу раздевальни игрались в чёт и нечет при помощи кучи бабок, которые они извлекали из нескольких плетеных корзин.

207

Их окружала масса зрителей; посреди последних был и Лисид: он стоял в кругу мальчишек и юношей, с венком на голове, выделяясь всем своим видом – не только лишь заслуживающей хвалы красотою, да и очевидными внутренними достоинствами[388].

Мы направились в обратный угол – так как там царила тишь – и, сев, начали о чемто меж собою беседовать. Лисид же, обернувшись, нередко на нас взглядывал, и было ясно, что ему не терпится подойти. Но он еще колебался, не решаясь приблизиться один. Здесь вошел со двора в круг играющих Meнексен и, чуть только завидел меня и Ктесиппа, приблизился с намерением сесть рядом.

b

Заметив его, Лисид последовал за ним и сел около нас с ним совместно. Подошли здесь и другие, также и Гиппотал, когда увидел, что многие нас окружили: не хотя, чтоб его лицезрел Лисид, и боясь навлечь его гнев, он использовал их как прикрытие. Так он нас слушал, стоя рядом.

Здесь я, взглянув на Менексена, спросил его:

– Отпрыск Демофонта, кто из вас двоих старше?

c

– Мы на этот счет спорим, – отвечал он.

– Так вы, видно, спорите и о том, кто из вас знатнее?

– Да, естественно, – отвечал он.

– Что все-таки, и о том, кто привлекательнее?

Здесь они оба рассмеялись.

– Но я не стану спрашивать, – продолжал я, – который из вас богаче: ведь вы – друзья. Не так ли?

– Непременно, – отвечали оба.

– Не говорится ли, что у друзей – все общее[389], так что в этом они никак не отличаются друг от друга, если только правду молвят о собственной дружбе?

d

Оба согласились с моими словами.

После чего я желал было спросить, кто из их более справедлив и разумен, но здесь некоторый человек подошел и отвел в сторону Менексена, говоря, что его зовет учитель гимнастики: мне показалось, что он был озабочен жертвоприношением.

Итак, Менексен удалился. Я же спросил Лисида:

– Наверняка, мой Лисид, тебя очень обожают твои отец и мама?

– Да, очень, – отвечал он.

– Означает, они желали бы созидать тебя как можно более счастливым?

e

– Естественно.

– А думаешь ли ты, что счастлив человек, пребывающий в рабстве и которому не дано совершить ничего из того, к чему он стремится?

– Нет, клянусь Зевсом! – отвечал он.

– Означает, если отец и мама тебя обожают и стремятся к твоему счастью, ясно во всем, что они проявляют заботу о том, чтоб для тебя было отлично.

– Ну и как по другому? – молвил он.

– Как следует, они разрешают для тебя делать все, что заблагорассудится, и не бранят тебя и не препятствуют исполнять твои желания?

– Нет, клянусь Зевсом, бранят и почти все мне воспрещают.

208

– Что ты говоришь? – воскрикнул я. – Желая для тебя счастья, они мешают выполнению твоих желаний? Скажи же мне вот что: если ты пожелаешь прокатиться на одной из колесниц твоего отца, взяв вожжи, когда он участвует в состязании, разрешит он это для тебя либо воспретит?

– Клянусь Зевсом, не разрешит, – отвечал он.

– А кому он это разрешит?

– У отца есть возница, которому он платит.

– Что ты говоришь? Наемнику больше, чем для тебя, доверяют делать с лошадьми все, что ему угодно, и вприбавок платят ему за это средства?

b

– Но что все-таки здесь необычного? – спросил Лисид.

– Но, думаю я, упряжкой мулов для тебя разрешают править и, если ты пожелаешь, стегать их кнутом?

– Да как, – воскрикнул он, – можно мне это разрешить?!

– Что все-таки, – спросил я, – никому не разрешается их стегать?

– Естественно, разрешается, – произнес он, – погонщику мулов.

– Свободному либо рабу?

– Рабу.

– Похоже, что раба они ставят выше тебя, собственного отпрыска, и доверяют ему свое имущество больше, чем для тебя, разрешая ему делать все, что он пожелает; для тебя же они это воспрещают. Но скажи мне еще: позволяют они для тебя управлять самим собою либо и этого для тебя не доверяют?

c

– Но как, – сделал возражение он, – могут они мне это доверить?

– Но ктото тобой управляет?

– Вот он, мой воспитатель[390], – отвечал Лисид.

– Будучи рабом?

– Что ж здесь такового? Ведь это наш раб, – произнес он.

– Дивно это, – молвил я, – когда свободный человек находится под властью раба. А что все-таки делает он в качестве твоего воспитателя?

– Он отводит меня в школу, к учителю.

– Означает, тобою управляют также учители?

– Очевидно.

d

– Много же над тобой поставлено повелителей и господ волею твоего отца. Но когда ты возвращаешься домой, к собственной мамы, она разрешает для тебя, когда ткет, делать все, что для тебя угодно, с шерстью либо ткацким станком – чтоб ты был у нее счастливым? Наверняка, она не воспрещает для тебя хвататься за ее станок, челнок либо другие шерстопрядильные инструменты?

– Нет, клянусь Зевсом! – воскрикнул он, рассмеявишсь. – Не только лишь воспрещает, но был бы я бит, если б позволял для себя это.

e

– О, Геракл! – воскликнул я. – Уж не оскорбил ли ты чемнибудь собственного отца либо мама?

– Нет, клянусь Зевсом, никаким образом, – отвечал он.

– Но за что все-таки они настолько страшным образом мешают для тебя быть счастливым и делать, что для тебя вздумается, и воспитывают тебя так, что в течение целого денька ты комуто подчиняешься, – одним словом, так, что ты не имеешь способности делать практически ничего из того, что ты хочешь?

209

Выходит, что для тебя нет никакой полезности ни от обладания огромным состоянием – ибо все другие распоряжаются им больше, чем ты, – ни от твоего настолько великодушного телосложения – ибо тело твое находится на попечении и под присмотром когото другого. Ты же ничем не владеешь, Лисид, и не свершаешь ничего из того, что для тебя вожделенно.

– Но, Сократ, ведь я еще недостаточно взрослый, – сделал возражение он.

– Не это, отпрыск Демократа, служит для тебя препятствием, ибо кое в чем отец и мама доверяют для тебя и не ожидают, пока ты повзрослеешь. Ведь когда им необходимо, чтоб им чтонибудь прочли либо написали, они во всем доме для тебя первому это поручают. Не так ли?

b

– Да, естественно.

– Означает, ты можешь при всем этом поставить первой ту буковку, какую сам пожелаешь, и вторую также на собственный выбор; схожим же образом можешь ты и читать. И, думаю я, когда ты берешь в руки лиру, ни отец, ни мама не мешают для тебя натянуть либо ослабить какую угодно струну и перебирать и ударять плектром по струнам[391]. Либо мешают?

– Нет, естественно.

– Так какая же причина, Лисид, что в этих делах они для тебя не мешают, а в том, о чем мы гласили не так давно, препятствуют?

c

– Думаю, та, что эти вещи я знаю, те же другие, нет.

– Отлично, – произнес я, – мой доблестный друг. Означает, отец твой дожидается не твоего повзросления, чтоб доверить для тебя все дела, а того денька, когда он сочтет, что ты разумеешь все лучше его: тогда он доверит для тебя и самого себя и свое богатство.

– Да, я так думаю, – отозвался он.

– Отлично. Как, полагаешь ты, обстоит дело с соседом? Разве для него будет реальна не та же мерка в отношении тебя, что и для твоего отца?

d

Не мыслишь ли ты, что он доверит для тебя управление своим домом, когда сочтет, что ты лучше разбираешься в хозяйстве, чем он, либо, потвоему, он тогда и сохранит управление за собой?

– Я думаю, он передаст его мне.

– Ну а афиняне, полагаешь ты, не передадут для тебя управление своими делами, если ощутят, что ты полностью разумен?

– Я полагаю, передадут.

– Во имя Зевса, – спросил я, – как же Величавый правитель? Доверит ли он старшему отпрыску, который наследует власть над всей Азией, добавить чтолибо в суп по собственному усмотрению, когда варится мясо, либо же нам, если мы, придя к нему, докажем, что лучше его отпрыска разбираемся в изготовлении мясных блюд?

e

– Ясно, что нам, – отвечал он.

– А собственному отпрыску он не позволит добавить в суп ничего, даже самой малости; нам же, какую пригоршню соли мы ни схватили бы по собственному усмотрению, он, правильно, позволил бы положить ее полностью.

– Как по другому?

– А если б у его отпрыска болели глаза, позволил бы он ему прикоснуться к своим очам, зная, что тот не сведущ в лечении, либо бы воспретил?

210

– Воспретил бы.

– Нам же, если б он сообразил, что мы умеем вылечивать, полагаю, он не препятствовал бы, даже если б мы вздумали, открыв глаза его отпрыска, насыпать в их пепла: он считал бы, что мы осознаем, что делаем.

– Ты верно говоришь.

– Как следует, и во всем остальном он доверился бы нам быстрее, чем себе либо собственному отпрыску, – в том, относительно чего мы показались бы ему более сведущими, чем они.

– Да, непременно, Сократ, – отозвался он.

b

– Ах так, как следует, обстоит дело, милый Лисид, – произнес я. – В том, в чем мы бываем разумны, все нам доверяют – эллины и варвары, мужчины и дамы; мы делаем тут все, что нам вздумается, и никто добровольно не станет нам ставить палки в колеса, но мы будем и сами свободно действовать на всех этих поприщах и повелевать другими, так как это – наши владения, от которых мы будем получать прибыль. Но в том, чего мы не умеем, никто не окажет нам доверия и не позволит делать все, что нам покажется правильным;

c

напротив, все будут нам в этом препятствовать, как сумеют, и не только лишь чужие, да и родные отец с мамой, и даже еще больше близкие, если это может быть, люди; мы в этих делах будем подчиняться другим, и дела эти будут чужим достоянием, ибо мы от их не получим никакой выгоды. Ты с этим согласен?

– Согласен.

– Но при таких обстоятельствах будем ли мы комуто угодны и будет ли нас хоть ктото обожать, коль скоро мы в этих делах проявим себя неприменимыми?

– Естественно, никто, – отвечал он.

– Означает, и твой отец не любит тебя, как никто обычно не любит человека, оказывающегося никчемным.

d

– Похоже, что так, – отозвался он.

– Если же ты станешь более сведущим, мой мальчишка, все будут тебя обожать и станут для тебя близкими друзьями: ведь ты окажешься человеком полезным и достойным. А коль не поумнеешь, для тебя ни твой отец и никто другой не будут друзьями – ни даже мама, ни другие твои домочадцы. Но может быть ли комуто. Лиснд, очень чваниться тем, в чем он ничего не смыслит?

– Да могло ли бы это статься? – отозвался он.

– А ведь если ты нуждаешься в учителе, ты еще пока несмышленыш.

– Это правда.

– Как следует, ты не оченьто мнишь о для себя, коль скоро ты еще не умен[392].

– Клянусь Зевсом, Сократ, – отвечал он, – я и сам того же представления.

e

Услышав его ответ, я обернулся к Гиппоталу, чуток было не допустив оплошность; я чуть не произнес: вот так, дескать, Гиппотал, нужно говорить со своим любимчиком, стараясь его унизить и подавить, а не так, как ты это делаешь, кружа ему голову похвалами и тем расслабляя его.

211

Но заметив, как он взволнован и смущен всем произнесенным, я вспомнил, что, хоть он и находится рядом, он не вожделеет, чтоб Лисид его увидел. Потому я сдержался и ничего не произнес.

Здесь как раз возвратился к нам Менексен; он сел рядом с Лисидом, на то место, с которого ранее встал. А Лисид с милой ребячьей шутливостью тайком от Менексена тихо мне прошептал:

– Мой Сократ, скажи и Менексену то, что ты произнес мне.

А я в ответ:

– Ты сам скажешь ему это, Лисид: ты ведь очень пристально меня слушал.

– Да, не сомневайся, – отозвался он.

b

– Попробуй же, – произнес я, – по способности лучше это припомнить, чтоб передать ему все точнее. Если же чтолибо от тебя улизнет, переспроси меня об этом при первом же случае.

– Но я все конкретно так и сделаю, Сократ, и очень усердно, будь совсем спокоен, – заверил он меня, – но скажи ему еще чтонибудь, чтоб и я мог слушать, пока не пришло время идти домой.

– Что ж, нужно так сделать, раз и ты на этом настаиваешь. Но смотри, приди мне на помощь, если Менексен попробует меня опровергнуть. Либо ты не знаешь, какой он спорщик?

– Да, клянусь Зевсом, он к этому очень склонен. Потомуто я и желаю, чтоб ты с ним поговорил.

c

– Для того, – увидел я, – чтоб стать посмешищем?

– Нет, клянусь Зевсом, – произнес он, – но чтоб его проучить.

– Каким образом? – спросил я. – Это не просто: ведь он ученик Ктесиппа и человек очень искушенный[393]. Да Ктесипп и сам тут находится. Либо ты не видишь?

– Пусть тебя это совершенно не заботит, Сократ, – сделал возражение Лисид. – Пожалуйста, поговори с ним.

– Что ж, побеседую, – произнес я.

Так мы говорили меж собою, но здесь вмешался Ктесипп:

– Что это вы оба наслаждаетесь разговором меж собой и не приглашаете нас участвовать в вашей беседе?

d

– Да нет же, примите, пожалуйста, в ней роль. Ведь Лисид не осознает того, о чем я ему толкую, и гласит, что вероятнее всего в этом разберется Менексен. Потому он настаивает, чтоб я его расспросил.

– Так что все-таки, – произнес Ктесипп, – ты его не расспрашиваешь?

– Но на данный момент я начну задавать ему вопросы, – сделал возражение я. – Ответь же мне, Менексен, на то, что я у тебя спрошу. Случилось так, что с юношества у меня было страстное рвение к некоему приобретению, как это бывает и с другими людьми, желающими одни – 1-го, другие – другого. Один стремится приобрести лошадок, другой – собак, 3-ий – золото, 4-ый – почет.

e

Я же к схожим вещам индифферентен, но зато очень жаден в приобретении друзей и вожделел бы иметь неплохого друга еще больше, чем самого лучщего в мире перепела либо же петуха[394]либо, клянусь Зевсом, жеребца либо собаку; и полагаю, клянусь собакой, я еще быстрее, чем сокровище Дария[395], взял бы для себя товарища (предпочтя его самому Дарию) – так страстно жажду я дружбы.

212

И вот, видя вас совместно с Лисидом, я поражен волнением и почитаю вас счастливыми: невзирая на свою юность, вы оба смогли просто и быстрo сделать это приобретение; и ты, таким макаром, стремительно и правильно заполучил в качестве друга Лисида и он – тебя; я же настолько далек от подобного приобретения, что даже не знаю, как один человек становится другом другому, и желаю спросить об этом тебя: ведь у тебя есть опыт.

Так скажи мне: когда один человек любит другого, кто из их кому становится другом: тот, кто любит, – возлюбленному либо возлюбленный – тому, кто любит? Либо же здесь нет никакой различия?

b

– Мне кажется, – отвечал он, – различия тут нет никакой.

– Что ты говоришь? – спросил я. – Означает, если один любит другого, они оба становятся друзьями друг дружке?

– Да, – отвечал он, – по последней мере, таково мое мировоззрение.

– Как, разве не бывает, что любящий не встречает ответной любви со стороны того, кого он любит?

– Бывает.

– Но, означает, бывает даже и ненависть к любящему? Время от времени ведь, думается, влюбленные испытывают это со стороны собственных любимцев: любя очень очень, они ощущают, что не встречают ответной любви, другим же их любимчики просто отвечают ненавистью. Разве для тебя не кажется, что так бывает?

c

– Да, и даже очень, – отвечал он.

– Разве в схожем случае дело обстоит не так, что один любит, другой же – любим?

– Да, так.

– Но кто же из их кому друг? Любящий – возлюбленному – даже если он не пользуется взаимностью либо ему платят ненавистью – либо возлюбленный – любящему? Либо при таких обстоятельствах ни какой-то из них не бывает другому другом – когда нет обоюдной любви меж обоими?

– Видимо, дело обстоит конкретно так.

d

– Означает, мы пришли к иному воззрению, чем ранее. Тогда мы считали, что если один из 2-ух любит, то они оба – друзья. Сейчас же нам кажется, что если нет обоюдной любви, то ни один из двоих не может считаться другом.

– Это похоже на правду, – отвечал Менексен.

– Означает, любящему ничто не мило, если он не встречает взаимности?

– Повидимому, да.

– Означает, нельзя именовать любителями лошадок тех, кому лошадки не отвечают любовью, либо любителями перепелов, также собак, вина, телесных упражнений либо мудрости, если (в последнем случае) мудрость не платит им взаимностью? Либо любой из их любит эти вещи, хотя они им не дружественны, и солгал поэт, сказавший:

e

Счастлив, кто любит деток и жеребцов однокопытных,

Гончих псов и странника – чужестранного гостя[396].

– Нет, мне думается, он не лжет, – произнес Менексен.

– Означает, ты считаешь, что он гласит правду?

– Да.

– Похоже, как следует, что любимое мило любящему, если оно и не отвечает ему взаимностью либо даже его терпеть не может? Это видно и в случае с новорожденными детками:

213

одно они еще не обожают, другое даже терпеть не могут – когда, например, их наказывает отец либо мама, – да и питая ненависть, они в эту пору милее всего на свете своим родителям.

– Да, – подтвердил Менексен, – мне кажется, это так.

– Как следует, по этому слову, другом оказывается не любящий, но возлюбленный.

– Повидимому.

– И противником оказывается ненавидимый, а не тот, кто терпеть не может.

– Это ясно.

– А как следует, многие бывают любимы своими неприятелями и ненавидимы друзьями и, таким макаром, бывают друзьями собственных противников и неприятелями собственных друзей, коль скоро друг – возлюбленный, а не любящий.

b

Но это в высшей степени несуразно, мой милый товарищ, более того, думаю я, нереально быть противником собственному другу и другом собственному противнику.

– Похоже, что ты говоришь правду, Сократ, – произнес Менексен.

– Означает, если это нереально, любящее должно быть мило возлюбленному.

– Разумеется.

– И, с другой стороны, ненавидящее должно быть воинственно ненавидимому.

– Это безизбежно.

c

– И всетаки мы обязаны будем признать то, с чем предположительно согласились ранее: нередко мы бываем друзьями тому, кто нам не друг, а часто и неприятель, – тогда, когда ктолибо любит не любящего либо даже ненавидящего, – и как будто часто мы бываем неприятелями тем. кто нам не враждебен либо даже нас любит, – тогда, когда ктолибо терпеть не может того, кто к нему не питает ненависти либо любит его.

– Видимо, ты прав, – произнес он.

– Но какой у нас будет выход, – спросил я, – если ни любящие не окажутся друзьями, ни возлюбленные, ни любящие и возлюбленные? Можем ли мы кроме их всех именовать к тому же других, кому дано стать друзьями друг дружке?

d

– Клянусь Зевсом, Сократ, – отвечал Менексен, – мне очень тяжело для тебя на это ответить.

– Может быть, мой Менексен, – произнес я, – мы вообщем шли неправильным методом в нашем исследовании?

– Да, мне кажется, что неправильным, Сократ, – произнес здесь Лисид.

При этих словах он побагровел, и мне показалось, что произнесенное вырвалось у него невольно изза того, что он очень пристально вслушивался в нашу беседу: по нему было видно, что он весь обратился в слух.

Итак, я, желая дать передышку Менексену и радуясь в то же время любознательности, которую показал его друг, обернулся к Лисиду и продолжал разговор уже с ним. Я произнес:

e

– Мой Лисид, думается мне, ты говоришь правду, ибо, если б мы вели рассмотрение верно, мы не впали бы в такое заблуждение. Не будем же продолжать в схожем роде – исследование это рисуется мне в виде трудной дороги, – но, кажется мне, нужно идти тем методом, на который мы уже встали, а конкретно нужно обратиться к поэтам:

214

ведь они для нас вроде бы отцы премудрости и наши вожатые. Непременно, они совершенно хорошо высказываются относительно друзей: так, они говорят, что само божество делает их друзьями, сводя совместно. Ах так, думается мне, они приблизительно молвят: Бог, понятно, всегда подобного сводит с подобным[397].

b

и знакомит их меж собой. Для тебя не встречались эти стихи?

– Встречались, – отвечал Лисид.

– Так, означает, для тебя попадались и сочинения наимудрейших мужей, в каких говорится то же самое – что схожее безизбежно будет дружеским схожему? Я имею в виду тех, кто рассуждает и пишет о природе и о вселенной[398].

– Да, – отвечал он, – ты правильно на их ссылаешься.

– Потому что же, – спросил я, – говорится там правда?

– Может быть, – отвечал он.

– Может быть, эти изречения истинны наполовину, а может быть, и совершенно, только мы этого не постигаем. Ведь нам кажется, что, чем поближе и теснее негожий человек разговаривает с другим негожим человеком, тем огромным противником он ему становится. Ведь он чинит ему несправедливость, а меж обидчиком и обиженным невозможна дружба. Разве не так?

c

– Так, – отвечал Лисид.

– Таким макаром, половина приведенного выражения неверна, коль скоро дурные люди подобны друг дружке.

– Ты прав.

– Но мне кажется, что сочинители эти считают добротных людей схожими и дружескими друг дружке, что все-таки касается людей дурных, то, как о их говорится, они никогда не бывают в ладу даже с самими собою, напротив, они безумны и неуравновешенны; а тот, кто не в ладу с самим собою, но, напротив, в разладе, чуть ли может быть в ладу и дружбе с другим. Не такового ли и ты представления?

d

– Да, я с этим согласен, – произнес Лисид.

– Те, мой друг, кто говорят, что схожее дружески схожему, кажется мне, дают только осознать, что неплохой человек может быть другом только отличному человеку, дурной же человек никогда не достигнет настоящей дружбы ни с неплохим человеком, ни с дурным. Ты с этим согласен?

Лисид кивнул утвердительно.

– Сейчас мы уже осознаем, кто такие друзья: наше рассуждение указывает нам, что это – отличные люди.

– Да, это очень похоже на правду, – подтвердил Лисид.

e

– Мне тоже так кажется, – добавил я, – хотя коечем я и недоволен в сказанном: давай, во имя Зевса, поглядим, что я подозреваю. Дружит ли схожий с схожим, как он ему подобен, и полезен ли таковой человек другому, схожему ему человеку? Либо лучше вот так: какую может принести пользу либо вред хоть какое схожее хоть какому другому схожему, которые оно не принесло бы для себя самому?

215

Или что оно может перетерпеть, если не то, что и от себя самого? Как могут такие подобные люди тянуться друг к другу, если они не могут оказать друг дружке никакой помощи? Может быть ли это?

– Нет, нереально.

– Но может ли быть милым то, к чему нет тяготения?

– Ни при каких обстоятельствах.

– Означает, схожий схожему – не друг. А неплохой человек может быть другом отличному в той мере, в какой он неплох, а не в той, в какой он ему подобен?

– Может быть.

– Дальше, неплохой человек, в той мере, в какой он неплох, не довлеет ли так же себе?

– Да, довлеет.

– Тот же, кто довлеет для себя, ни в чем же не нуждается из-за этого самодовления.

b

– Непременно.

– А тот, кто ни в чем же не нуждается, ни к чему и не тяготеет.

– Да, это так,

– Дальше, кто не тяготеет к чемуто, тот и не любит.

– Естественно, нет.

– Тот же, кто не любит, – не друг.

– Ясно, что это так.

– Каким же образом – начнем с этого – могут быть отличные люди друзьями неплохим, если они, будучи далеки друг от друга, не испытывают обоюдного тяготения и довлеют самим для себя, живя порознь, ну и находясь совместно, не могут принести друг дружке никакой полезности? И какое ухищрение может вынудить таких людей высоко друг дружку ценить?

c

– Да никакое, – отвечал Лисид.

– Ну а не ценя друг дружку, они не могут быть и друзьями.

– Это правда.

– Вдумайся же, мой Лисид, как мы отклонились от правды. Пожалуй, мы находимся на сто процентов в заблуждении.

– Как это? – спросил он.

– Мне случилось некогда слышать от когото – на данный момент я это напоминаю, – как будто схожее схожему и отличные неплохим в высшей степени враждебны[399]; при всем этом он ссылался в качестве очевидца на Гесиода, сказавшего, что

d

Гончар гончара терпеть не может, аэд не выносит аэда,

А нищего – нищий…[400]

И относительно всего остального он таким же образом утверждал, как будто безизбежно, что, чем более одно подобно другому, тем паче оба они исполнены обоюдной неприязни, зависти и вражды, в то время как самое меж собой несхожее преисполнено дружбы[401]. Потому бедный безизбежно будет другом богатому, слабенький – сильному, ибо они могут в таком случае рассчитывать на помощь, больной же человек будет другом доктору; и точно так же всякий малосведущий человек будет обожать и уважать сведущего.

e

В еще больше возвышенных выражениях он рассуждал о том, что схожее никак не бывает дружески схожему, но дело обстоит прямо обратным образом: величайшая дружба существует меж последними противоположностями. И каждый желает конкретно к собственной последней противоположности, но не к собственному подобию: сухое стремится к мокроватому, прохладное – к жаркому, горьковатое – к сладкому, острое – к тупому, пустота – к наполненности, а наполненность – к пустоте, и все прочее – таким же точно порядком[402].

216

Ведь обратное питает обратное, тогда как схожее не получает ничего от подобного. По правде, мой друг, говоря это, он показал себя очень неповторимым человеком: отлично ведь это сказано. А вам, – спросил я, – как нравится его речь?

– Очень нравится – в том виде, как мы ее на данный момент слышим, – произнес Менексен.

– Итак, скажем мы, что обратное в высшей степени дружески обратному?

– Да, естественно.

– Но, – сделал возражение я, – не удивительно ли это, Менексен? Ведь здесь же на нас, ликуя, накинутся все эти высокомудрые мужи – любители противоречий, вопрошая, не в высшей ли степени обратны меж собою вражда и дружба? И что мы им ответим? Может быть, нужно признать, что тут они правы?

b

– Да, это нужно.

– Так что все-таки, – спросят они, – агрессивное дружески дружескому либо дружеское – агрессивному?

– Ни то ни другое. – отвечал Менексен.

– А справедливое – несправедливому, скромное – невоздержному либо благое – дурному дружественны?

– Нет, мне кажется, это ошибочно.

– Но, – сделал возражение я, – если чтолибо бывает дружеским чемуто в силу последней противоположности, нужно и этим вещам быть дружескими?

– Нужно.

– Как следует, ни схожее схожему, ни обратное обратному не бывает дружеским.

c

– Похоже, что не бывает.

– Разглядим же еще вот что, чтобы от нас впредь не утаилось, что дружеское воистину не имеет дела ко всем этим вещам, но ни не плохое ни дурное не бывает дружеским хорошему[403].

– Что ты имеешь в виду? – спросил Менексен.

– Клянусь Зевсом, – отвечал я, – я и сам этого хорошо не знаю, но испытываю истинное головокружение изза трудности рассуждения. Может быть, согласно старой поговорке, нам мило прелестное[404]: слова эти напоминают чтото легкое, гладкое, лоснящееся; может быть, поэтомуто они от нас всячески ускользают. Итак, я утверждаю, что благо отлично. Ты не согласен?

d

– Нет, согласен.

– Дальше, я утверждаю как собственного рода предсказание, что красивому и благому дружески то, что и не отлично и не плохо. Послушай же, к чему относится мое прорицание. Мне представляется, что есть вроде бы некоторых три рода – не плохое, дурное и третье – ни не плохое ни дурное[405]. А ты как считаешь?

– Точно так же, – отвечал Менексен.

– И при всем этом ни не плохое отличному, ни дурное дурному, ни не плохое дурному не бывают дружескими – это воспрещает наше прежнее рассуждение. Таким макаром, если что и бывает дружеским другому, то остается ни не плохое ни нехорошее в качестве дружеского или отличному, или такому же, как оно само. Ведь нехорошему ничто не может быть дружеским.

e

– Это правда.

– Да и схожее не может быть дружеским схожему, как мы произнесли не так давно. Не так ли?

– Да.

– Означает, ни не плохое ни нехорошее не будет дружеским такому же, как оно само.

– Разумеется, нет.

– Таким макаром, одно только то, что и не отлично и хорошо, возможно окажется дружеским отличному.

217

– Похоже, что это безизбежно.

– Итак, мои мальчишки, теперешнее рассуждение указало нам, повидимому, красивый путь? – спросил я. – Если мы пожелаем представить для себя здоровое тело, то усвоим, что оно не нуждается ни во докторском искусстве, ни в получении какойлибо полезности; оно довлеет для себя, так что ни один здоровый человек не будет другом доктору: ведь он здоров. Не так ли?

– Конкретно так.

– А нездоровой человек изза собственной заболевания будет в нем нуждаться?

– Как по другому?

– Ведь болезнь – это зло, докторское же искусство – нечто полезное и благое.

b

– Да.

– Тело же само по себе – это ни благо ни зло.

– Верно.

– А бывает оно вынуждено изза собственной заболевания тянуться к докторскому искусству и его обожать?

– Мне кажется, да.

– Как следует, ни дурное ни не плохое становится дружеским отличному изза присутствующего в нем зла?

– Похоже, что так.

– Ясно, что оно становится дружеским отличному ранее, чем оказывается нехорошим изза наличного в нем зла. Ведь оно стремится к отличному и дружественно тянется к нему до того, как само станет нехорошим: мы же произнесли, что дурное не может быть другом отличному.

c

– Да, не может.

– Поглядите же, что конкретно я утверждаю: некие вощи, говорю я, сами уподобляются тому, что в их находится, другие же нет. К примеру, если кто пожелает покрасить некоторый предмет какойнибудь краской, то краска эта будет находиться в том, что ею выкрашено.

– Естественно.

– В данном случае выкрашенный предмет будет иметь таковой же цвет, как положенная на него краска?

– Я не совершенно тебя понимаю, – молвил Менексен.

d

– Но я вот что имею в виду, – продолжал я. – Если ктонибудь твои рыжеватые волосы покрасит белилами, станут они от этого белоснежными либо только будут казаться такими?

– Будут казаться, – отвечал он.

– Но в их будет находиться белизна.

– Да.

– Но от этого они никак не станут белоснежными, но, невзирая на присутствие белизны, окажутся ни белоснежными, ни темными.

– Это правда.

– Когда же, мой друг, старость выкрасит их в тот же цвет, они станут подобны тому, что к ним добавилось, – белоснежными от присутствия белизны.

e

– Как по другому?

– Вот о том я тебя на данный момент и спрашиваю: если к чемуто присоединится нечто, уподобится ли то, что получило данный признак, этому последнему? Либо же это будет зависеть от метода, каким вышло это присоединение?

– Быстрее конкретно так, – отвечал Менексен.

– Означает, и то, что ни плохо ни отлично, время от времени от присоединения отвратительного не становится нехорошим до поры до времени, а бывает, что и становится.

– Непременно.

218

– И пока оно еще не стало нехорошим от присоединения отвратительного, присутствие этого последнего принуждает его стремиться к отличному. То же, что делает его нехорошим, лишает его сразу и такового рвения и любви к добру. Ибо оно уже не будет ни нехорошим ни неплохим, но оказывается нехорошим, а нехорошее не может быть, как мы лицезрели, другом отличному.

– Нет, не может.

– Потому мы вынуждены огласить, что те, кто уже мудры, не стремятся более к мудрости, боги они либо люди. Не стремятся к ней и те, кого последнее невежество делает нехорошими людьми: ни один дурной и несведущий человек не тяготеет к мудрости. Остаются те, в ком хоть и гнездится это зло – невежество, но не делает их совершенно неразумными и несведущими: они еще понимают, что не знают того, что им непонятно.

b

Поэтомуто стремится к мудрости тот, кто не неплох и не плох; нехорошие же люди к ней не стремятся и точно так же хорошие[406], ибо, как показало наше прежнее рассуждение, ни обратное не дружески обратному, ни схожее – схожему. Припоминаете ли вы это?

– Очевидно, – отвечали оба.

– Сейчас, – продолжал я, – Лисид и Менексен, мы лучшим образом установили, что есть дружеское, а что таким не является.

c

Мы утверждаем, что ни не плохое ни нехорошее – идет ли речь о душе, теле либо о чем бы то ни было другом – оказывается дружеским отличному в силу присутствия в нем отвратительного.

Оба они согласились с тем, что это во всем правильно.

Сам я также очень обрадовался, подобно охотнику, настигшему в конце концов свою добычу[407]. Но позже – не знаю откуда – пришло мне в голову нелепейшее подозрение, что наш общий вывод неверен. Сходу опечалившись, я молвил:

– Как досадно бы это не звучало, Лисид и Менексен, кажется, достояние наше нам только приснилось!

d

– Да как так? – спросил Менексен.

– Боюсь, – отвечал я, – не уподобились ли мы лживым бахвалам, попусту бросающимся такими вот словами относительно дружбы.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– А вот что, – произнес я, – давайте поглядим: тот, кто является другом, является им комуто либо же нет?

– Очевидно, комуто, – отвечал он.

– Без всякой предпосылки и цели либо по какойто причине и ради чегото?

– По какойто причине и ради чегото.

– А тому, ради чего друг является другом собственному другу, он дружествен либо же не дружествен и не враждебен?

e

– Я не совершенно понимаю, – промолвил Менексен.

– Это не умопомрачительно, – произнес я. – Но, может быть, для тебя будет яснее, ну и сам я лучше осмыслю свои слова, если скажу так: мы только-только утверждали, что нездоровой человек бывает другом доктору. Не так ли?

– Да.

– Означает, он друг ему из-за собственной заболевания и ради излечения?

– Да.

– А болезнь – это зло?

– Ну естественно.

– А здоровье? – спросил я. – Благо либо зло либо ни то ни другое?

219

– Благо, – отвечал он.

– Итак, мы гласили, если я не ошибаюсь, что тело, не являясь ни благом ни злом, бывает дружески докторскому искусству из-за заболевания, другими словами из-за зла. Докторское же искусство – благо, ему даруют дружбу ради здоровья, а здоровье – это также благо. Ты согласен с этим?

– Да.

– Так другом либо недругом бывает здоровье?

– Другом.

– А болезнь – это неприятель?

b

– Очевидно.

– Означает, то, что не есть ни благо ни зло, становится другом отличному из-за зла и вражды и ради блага и дружбы.

– Это разумеется.

– Как следует, друг становится другом во имя дружбы и из-за вражды.

– Повидимому.

– Ну что ж, детки мои, – произнес я. – Коль скоро мы к этому пришли, давайте будем внимательны, чтоб не промахнуться. Ведь то, что дружеское оказалось дружеским дружескому и схожее оказывается таким макаром дружеским схожему, я оставляю пока в покое – мы же признаём это неосуществимым. Но давайте проследим, чтоб нас не околпачило наше теперешнее рассуждение. Итак, мы произнесли, что докторское искусство дружески во имя здоровья?

c

– Да.

– Означает, и здоровье дружески также?

– Естественно.

– А если дружески, то ведь ради чегото?

– Да.

– Ради чегото дружеского, если придерживаться прежнего решения?

– Очевидно.

– Но, означает, и это последнее будет дружеским ради чегото дружеского?

– Да.

– Но, став на таковой путь, не должны ли мы будем в конце концов безизбежно тормознуть или придти к некоему первоначалу[408], которое уже не приведет нас более к другому дружескому, но окажется тем первичным дружеским, во имя которого мы и считаем дружеским все другое?

d

– Да, это безизбежно.

– Вот это и есть то, что я имею в виду: я боялся, вроде бы не околпачило нас все, что, по нашим словам, дружески на базе этого первоначала и представляет собой вроде бы его отображение, в то время как само это первоначало есть поистине дружеское. Давайте поразмыслим вот над чем: когда ктонибудь ценит чтолибо очень высоко – к примеру, когда отец всему собственному достоянию предпочитает собственного отпрыска, – он ведь должен из предпочтения к собственному отпрыску высоко ценить и чтото еще? К примеру, если б он увидел, что тот испил цикуту[409], он ведь выше всего ценил бы тогда вино, считая, что оно может спасти его отпрыску жизнь?

e

– Непременно, – откликнулся Менексен.

– Также и сосуд, в каком содержалось бы это вино?

– Естественно.

– Но означает ли это, что в таких обстоятельствах он не делает никакого различия меж глиняным кубком и своим отпрыском либо меж своим отпрыском и 3-мя мерами вина? Либо же в реальности дело обстоит так: все эти усилия делаются не ради средств, употребляемых для заслуги поставленной цели, но ради цели, во имя которой пускаются в ход эти средства?

220

Нередко мы говорим, что высоко ценим золото и серебро; но это не полностью правильно: выше всего мы ценим то, во имя чего мы копим и золото и все другие средства. Так ли мы скажем?

– Очевидно, так.

– Но не то же ли самое относится к дружескому? Все то, что мы называем дружеским нам изза некоего другого дружеского, дружески не в своем смысле этого слова: по сути дружески, как видно, только то самое, к чему устремляется все это так называемое дружеское.

b

– Повидимому, так оно и есть, – произнес Менексен.

– Означает, то, что дружески по существу, дружески не изза какогото другого дружеского?

– Это правильно.

– Означает, следует исключить то, что дружеское Дружески из-за какогото другого дружеского. А благо – это нечто дружеское?

– Мне кажется, да.

c

– Итак, благо обожают из-за зла, и дело обстоит последующим образом: если б из 3-х вещей, на данный момент нами перечисленных, – блага, зла и того, что не есть ни благо ни зло, остались бы только две, при этом зло бы пропало и ничему больше не угрожало – ни телу, ни душе, ни всему остальному, что мы обусловили как само по себе ни нехорошее ни не плохое, то благо не принесло бы нам никакой полезности, но оказалось бы никчемным?

d

Если ничто не наносит нам более вреда и мы не ожидаем себе никакой полезности, вот тогда становится ясным, что мы любим и ценим благо изза присутствия зла, как некоторое лечущее средство от этого зла, зло же приравниваем к заболевания; а при отсутствии заболевания нет нужды ни в одном лекарстве. Такая природа блага, и любим мы его из-за зла, когда сами находимся посредине меж благом и злом; само же по для себя – как самоцель – оно ведь не приносит никакой полезности?

– Похоже, что нет, – отозвался Менексен.

– Итак, нам дружески то, к чему устремляется все другое, именуемое нами дружеским изза другого дружеского, кое ничем не припоминает остальное.

e

Последнее называется дружеским изза того дружеского, кое в полную противоположность остальному оказывается поистине дружеским, дружеским по самой собственной природе: ведь остальное для нас дружески из-за агрессивного; если же агрессивное исчезает, оно, повидимому, не будет больше нам дружеским.

– По последней мере, – произнес Менексен, – если веровать произнесенному на данный момент.

221

– Но, – спросил я, – во имя Зевса, если зло погибнет, пропадут ли также голод и жажда либо другие подобные вещи? Либо, коль скоро есть люди и другие живы существа, голод остается, хотя он и не будет вредным? Также и жажда и другие вожделения не будут больше злом, ибо ведь зло погибло? Либо вообщем вопрос о том, что тогда будет либо чего не будет, смехотворен? Кому ж это может быть ведомо? Но одно мы знаем, а конкретно что в текущее время голодающий человек может испытывать и урон и пользу. Не так ли?

– Очевидно.

b

– Означает, и терпящий жажду либо испытывающий другие подобные вожделения может время от времени испытывать их с полезностью себе, время от времени – в ущерб, а время от времени и не так и не этак?

– Непременно.

– Что ж, если зло погибнет, следует ли из этого, что вкупе с ним должно погибнуть и то, что не является злом?

– Совсем нет.

– Означает, вожделения, которые ни неплохи и ни дурны, останутся тогда и, когда погибнет зло?

– Разумеется.

– Итак вот, может быть ли, испытывая к чемулибо вожделение и страсть, не обожать то, что вызывает эти страстные вожделения?

c

– Мне кажется, нет.

– Означает, и после исчезновения зла остается чтото дружеское?

– Да.

– Но ведь если зло – причина того, что нечто является дружеским, то после его смерти ничто не может быть дружеским чемуто другому. Коль скоро причина погибла, не может продолжать существование то, чему она служила предпосылкой.

– Ты прав.

– А разве мы не признали, что дружеское дружески чемуто и по какойто причине? Мы ведь считали тогда, что причина эта – зло, и конкретно из-за зла то, что и не отлично и хорошо, дружески отличному.

– Это правда.

– А вот сейчас, похоже, находится какаято другая причина обоюдной дружбы.

– Да, похоже, что так.

d

– Означает, и по правде, как мы гласили не так давно, вожделение есть причина дружбы, и вожделеющее дружески тому, к чему оно желает, тогда и, когда оно желает, а то, что мы до этого гласили относительно дружеского, оказывается вздором – как будто поэма, изобилующая длиннотами?

– Это может быть.

– Но вожделеющее желает к тому, в чем оно нуждается[410]. Не так ли?

– Да.

– Означает, нуждающееся дружески тому, в чем оно нуждается?

– Мне так кажется.

e

– Нуждается же оно в том, чего оно какимто образом лишено?

– Как по другому?

– Итак, Менсксен и Лисид, похоже, что любовь, дружба и вожделение оказываются чемто внутренне нам присущим[411].

Они с этим согласились.

– Означает, коль скоро вы меж собою друзья, вы по собственной природе друг дружке родственны.

– Да, непременно! – воскрикнули они в один глас.

222

– И если, мальчишки, – произнес я, – ктолибо из 2-ух желает к другому либо любит его, то, как следует, он не желал, не обожал бы его и не испытывал бы к нему дружественного чувства, если б не был какимто образом родствен возлюбленному – душою ли либо некоторым свойством, привычкой или особенностью души.

– Непременно, – отозвался Менексен; Лисид же промолчал.

– Дальше, – увидел я, – мы, естественно, должны обожать схожее нам по собственной природе.

– Да, это естественно, – произнес Менексен.

– А почему подлинно любящему, а не делающему вид, что он любит, любимчик должен отвечать любовью. На это Лисид и Менексен чуть кивнули, Гиппотал же от радости то белел, то багровел.

b

А я, желая пересмотреть произнесенное поновой, говорю:

– Если нечто схожее отлично от подобного, то, как мне кажется, Лисид и Менексен, мы говорим дело относительно дружбы. Если же схожее и схожее – одно и тоже, нелегко нам будет откинуть наше прежнее рассуждение, ибо тогда окажется, что схожее схожему совсем не никчемно в силу собственной подобности; и уж совершенно незапятнанным вздором смотрелось бы допущение, как будто никчемное дружески. Итак, не желаете ли вы, – продолжал я, – так как мы уже практически пьяны от слов, согласиться с утверждением, что схожее чемто отлично от подобного?

c

– Естественно, хотим.

– Не представим ли мы также, что благо родственно всему, зло же, напротив, чуждо? Либо что зло родственно злу, благо – благу, а то, что не есть ни благо ни зло, – тому, что не есть ни благо ни зло?

Они согласились с каждым из членов этого положения.

– Итак, мальчишки, – произнес я, – мы опять впали в то недоразумение относительно дружбы, которое откинули ранее: выходит, что несправедливый человек несправедливому и дурной дурному будет таким же другом, как неплохой человек отличному.

– Похоже, что так, – откликнулся Менексен.

d

– Дальше, если мы утверждаем, что благое и схожее тождественны[412], разве это не то же самое, что сказать: только неплохой человек – друг отличному?

– Естественно, то же самое.

– Но припоминаете ли вы, что и по этому пт мы, как нам казалось, себя опровергли?

– Припоминаем.

– Но как еще можем мы пользоваться нашим рассуждением? Не ясно ли, что никак? У меня появилась потребность, подобно мудрейшим арбитрам, пересмотреть с самого начала все нами произнесенное.

e

Итак, если ни любящие, ни возлюбленные, ни подобные, ни неподобные, ни добрые люди, ни схожие, равно как и все прочее, что мы перечислили, – я уж и не упомню всего, такое этих вещей было огромное количество – если ничто из этого не является дружеским, мне нечего больше сказать.

223

Говоря это, я имел в виду привлечь к нашей беседе когонибудь из числа тех, кто постарше. Но здесь, подобно злым демонам, приблизились воспитатели Менексена и Лисида, ведя за собою их братьев; они позвали мальчишек и отдали приказ им идти домой. Было уже позже время. Мы и все стоявшие вокруг нас желали было их изгнать, но, так как они не направляли на нас никакого внимания и, сурово лопоча чтото на собственном варварском наречии, продолжали их звать, нам показалось, что они перепились на празднестве Гермеса и не в состоянии с нами разговаривать[413]; побежденные, мы оборвали нашу беседу. Но, когда они уже уходили, я произнес:

b

– Вот видите, Лисид и Менексен, я, старик, совместно с вами оказался в забавном положении. Ведь все, кто уйдет отсюда, произнесут, что мы, считая себя друзьями – я и себя отношу к вашим друзьям, – оказались не в состоянии узнать, что все-таки это такое – друг.

Перевод С. Я. ШейнманТопштейн.

В кн.: Платон. Диалоги. М.: «Мысль», 1986




Возможно Вам будут интересны работы похожие на: XI. ЛИСИД:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: XI. ЛИСИД