Платон - Критий 9 страница

Платон - Критий 9 страничка


А вот какое: нет человека, чья душа, испытывая сильную удовлетворенность либо

сильную печаль, не считала бы то, чем вызвано такое ее состояние, максимально ясным и максимально подлинным, хотя это и не так. Ты, я думаю, со мною согласишься, что сначала это относится к вещам видимым. Охотно соглашусь.

А согласишься ли ты, что конкретно в таком состоянии тело сковывает душу

в особенности прочно? Другими словами как?

А ах так: у хоть какой радости либо печали есть вроде бы гвоздь, которым она

пригвождает душу к телу, пронзает ее и делает вроде бы телесною, заставляя принимать за правду все, что произнесет тело. А разделяя представления и вкусы тела, душа, мне кажется, безизбежно перенимает его правила и привычки, и уже никогда не придти ей в Аид чистою она всегда отходит, обремененная телом, и поэтому скоро вновь попадает в другое тело и, точно посеянное зерно, пускает ростки. Так она лишается собственной толики в разговоре с божественным, незапятнанным и единообразным. Правильно, Сократ, совсем правильно, произнес Кебет.

По этим как раз причинам, Кебет, воздержны и мужественны те, кто



достойным образом стремится к занию, а совсем не по тем, о которых любит гласить большая часть. Либо, может, ты другого представления? Нет, что ты!

Да, душа философа рассуждает приблизительно так, как мы гласили, и не задумывается,

как будто дело философии освобождать ее, а она, когда это дело изготовлено, может опять предаться радостям и печалям и надеть прежние кандалы, наподобие Пенелопы, без конца распускающей свою ткань. Внося во все успокоение, следуя разуму и повсевременно в нем пребывая, созерцая настоящее, божественное и непререкаемое и в нем обретая себе еду, душа считает, что так конкретно должно жить, пока она живая, а после погибели отступить к тому, что ей сродни, и навечно избавиться от человечьих бедствий. Благодаря таковой еде и в окончание таковой жизни, Симмий и Кебет, ей незачем страшиться ничего дурного, незачем беспокоиться, вроде бы при расставании с телом она не распалась, не рассеялась по ветру, не умчалась неизвестно куда, чтоб уже нигде больше и никак не существовать. После этих слов Сократа пришло длительное молчание. Видно было, что и сам он размышляет над только-только произнесенным, и большая часть из нас тоже. Позже Кебет и Симмий о кое-чем кратко перемолвились вместе. Сократ приметил это и спросил: Что такое? Вы, правильно, считаете, что произнесенного недостаточно? Да, правда,

остается еще много непонятных и слабеньких мест, если просмотреть все от начала до конца с необходимым вниманием. Естественно, если у вас на уме чего-нибудть другое, я молчу. Но если вы в затруднении из-за этого, не смущяйтесь, откройте свои суждения, если они кажутся вам более убедительными, в конце концов, примите в собственный разговор и меня, если находите, что с моею помощью дело пойдет лучше. На это Симмий отозвался так: Я скажу для тебя, Сократ, все как есть. Мы уже издавна оба в смущении и вс¦

только подталкиваем друг дружку, чтоб тебя спросить, так как очень желаем услышать, что ты ответишь, да боимся причинить для тебя огорчение вроде бы наши вопросы не были для тебя в тягость из-за сегодняшней неудачи. Сократ немного улыбнулся и произнес: Ах, Симмий, Симмий! До чего же тяжело было бы мне уверить чужих людей,

что я совершенно не считаю бедою сегодняшнюю свою участь, если даже вас я не могу в этом уверить и вы опасаетесь, как будто сейчас я размещен темнее, чем ранее, в течение всей жизни! Вам, правильно, кажется, что даром прорицания я уступаю лебедям, которые, как почуют близкую погибель, заводят песнь такую звучную и красивую, какой никогда еще не певали: они ликуют оттого, что скоро отойдут к богу, которому служат. А люди из-за собственного ужаса перед гибелью строят напраслину и на лебедей, утверждая, что они типо оплакивают свою погибель и что скорбь побуждает их на предсмертную песнь. Им и невдомек, этим людям, что ни одна птица не поет, когда мучается от голода, либо холода, либо другой какой нужды, даже соловей, даже ласточка либо удод, хотя про их и говорят, как будто они поют, оплакивая свое горе. Но, по-моему, это выдумка и про их, и про лебедей. Лебеди принадлежат Аполлону, и поэтому вещие птицы они провидят блага, ожидающие их в Аиде, и поют, и радуются в этот последний собственный денек, как никогда до этого. Но я и себя, совместно с лебедями, считаю рабом такого же государя и служителем такого же бога, я верю, что и меня мой владыка наделил даром предсказания не ужаснее, чем лебедей, и не посильнее, чем они, горюю, расставаясь с жизнью. Так что вы сможете гласить и спрашивать о чем желаете, пока вам не препятствуют Одиннадцать, поставленные афинянами. Что ж, отлично, начал Симмий, в таком случае и я объясню для тебя, в


Загрузка...

ч¦м мои затруднения, и Кебет не скроет, что из произнесенного сейчас кажется ему неприемлемым. Мне думается, Сократ, как, вобщем, может быть, и для тебя самому, что приобрести четкое познание о схожих вещах в этой жизни или нереально, или до крайности тяжело, но в то же время было бы зазорным малодушием не испытать и не проверить всеми методами имеющиеся на этот счет взоры и отступиться, пока способности для исследования не исчерпаны до конца. Означает, необходимо добиться 1-го из 2-ух: выяснить правду от других либо найти ее самому или же, если ни 1-ое, ни 2-ое нереально, принять самое наилучшее и самое надежное из человечьих учений и на нем, точно на плоту, попробовать переплыть через жизнь, если уже не получится переправиться на более устойчивом и надежном судне на каком-нибудь божественном учении. Потому я сейчас наберусь смелости и задам собственный вопрос, тем паче что ты и сам велишь: я не желаю позже укорять себя за то, что сейчас промолчал. Да, Сократ, я и сам размышляю над твоими словами, и совместно с ним, с Кебетом, и мне кажется, они не полностью убедительны. А Сократ на это: Может быть, для тебя и верно кажется, друг, но только скажи, в чем конкретно

"не полностью"? А вот в чем, на мой взор: то же самое рассуждение можно применить к

лире, к ее струнам и гармонии. И правильно, в настроенной лире гармония это нечто невидимое, бестелесное, красивое и божественное, а сама лира и струны тела, другими словами нечто телесное, сложное, земное и сродное смертному. Представь для себя сейчас, что лиру разбили либо же порезали и разорвали струны, приводя те же резоны, какие приводишь ты, кто-либо будет упрямо обосновывать, что гармония не разрушилась и должна как и раньше существовать. Быть того не может, произнесет таковой человек, чтоб лира с разорванными струнами и сами струны вещи смертной природы все ещ¦ существовали, а гармония, сродная и близкая божественному и бессмертному, погибла, уничтожившись ранее, чем смертное. Нет, гармония обязательно должна существовать, и до этого истлеют без остатка дерево и жилы струн, чем перетерпит чего-нибудть худенькое гармония. И право же, Сократ, я думаю, ты и сам отлично сознаешь что более нередкий взор на душу такой: если наше тело связывают и держат в натяжении тепло, холод, сухость, влажность и некие другие, подобные им, [начала], то душа наша есть сочетание и гармония этих [начал], когда они отлично и соразмерно смешаны вместе. И если душа это вправду собственного рода гармония, означает, когда тело чрезвычайно слабнет либо, напротив, чрезвычайно напрягается из-за заболевания либо другой какой порухи, душа при всей собственной божественности должна немедля разрушиться, как разрушается неважно какая гармония, будь то звуков либо же всех творений живописцев; а телесные останки могут сохраняться длительное время, пока их не убьет огнь либо тление. Пожалуйста, задумайся, как нам отвечать на этот резон, если кто будет настаивать, что душа есть сочетание телесных свойств и поэтому в том, что мы называем гибелью, погибает первою. Сократ, по обычной собственной привычке, обвел собравшихся взором, улыбнулся и произнес: Симмий гласит дело. Если кто из вас находчивее моего, пусть отвечает.

Кажется, Симмий метко поддел [наше] рассуждение. И все-же, на мой взор, до того как отвечать, необходимо сначала слушать еще Кебета, в чем упрекает [наши] резоны он, а мы тем временем подумаем, что нам сказать. Тогда и уже, выслушав обоих, мы или уступим им, если выяснится, что они поют в лад, а если нет будем отстаивать свое подтверждение. Ну, Кебет, сейчас твой черед: гласи, что тебя смущает. Да, Сократ, я скажу, отозвался Кебет. Мне кажется, [наше]

подтверждение не двинулось с места, и упрек, что мы делали ему ранее, можно повторить и сейчас. Что наша душа была и до того, как воплотилась в этом виде, подтверждено я не отрицаю очень тонко и, смею сказать, очень внушительно. Но что она и после нашей погибели продолжает кое-где существовать, это мне представляется далековато не настолько убедительным. Правда, я не делю возражения Симмия, как будто душа не посильнее и не долговечнее тела. Напротив, сколько я понимаю, душа обладает не малым преимуществом перед всем телесным. "Как так? спросят меня. Откуда же тогда твои сомнения, если ты видишь, что после погибели человека даже более слабенькая его часть продолжает существовать? Разве для тебя не кажется. что более долговременная часть обязательно должна сохраняться в целости все это время?" Смотри, есть ли толк в том, что я на это отвечаю. Естественно, что и мне, как ранее Симмию, пригодится какое-нибудь уподобление. Так рассуждать, на мой взор, приблизительно то же самое, что применить этот резон к умершему старику ткачу и утверждать, как будто он не умер, но кое-где существует, целый и невредимый, и в доказательство предъявить плащ, который старик сам для себя соткал: плащ-то ведь цел, ему ничего не сделалось, он невредим. А если кто усомнится, тогда спросить, что долговечнее, люди либо плащи, которые повсевременно в употреблении, в носке, и, услыхав в ответ: "Очевидно, люди", считать доказанным, что человек, соткавший этот плащ, вне всякого сомнения, цел и невредим, раз не погибла вещь наименее долговременная. Но я думаю, Симмий, что на самом-то деле все обстоит по другому. Смотри и ты за там, что я говорю. Кто так рассуждает, судит несуразно это каждому видно. Ведь наш ткач соткал и сносил много таких плащей и пережил их все, кроме, правда, 1-го, последнего, но из этого никак не следует, как будто человек негоднее либо бессильнее плаща. То же самое уподобление, по-моему, применимо и к душе, связанной с телом, и, кто гласит о душе и тела теми же самыми словами, что о ткаче и плаще, мне кажется, гласит правильно: он произнесет, что душа долговечнее, а тело слабее и кратковременнее; к этому, но ж, он должен прибавить, что всякая душа снашивает много тел, в особенности если живет много лет: тело ведь изнашиваатся и отмирает еще при жизни человека, и, стало быть, душа беспрерывно ткет заново, заменяя сношенное. И когда душа гибнет, последняя одежка на ней обязательно должна быть цела она одна только и переживает душу. Только после смерти души обнаруживает тело природную свою слабость и скоро истребляется тлением. Означает, приняв наше подтверждение, мы вс¦ еще не можем твердо надежды, что душа наша, когда мы умрем, будет кое-где продолжать свое существование. Не много того, произнесут мне, допустим, мы создадим приверженцу этих резонов еще огромные уступки, чем сделал ты, и согласимся, что душа существует не только лишь до нашего рождения, но, что полностью может быть, некие души есть и после того, как мы умрем, и будут существовать, и много раз родятся, и опять умрут: ведь душа по природе собственной так сильна, что способна вынести много рождений. Допустим, со всем этим мы согласимся, но не признаем, что душа не несет никакого вреда в нередких собственных рождениях и не гибнет в один прекрасный момент совсем в какую-то из собственных смертей, а никто не похвастается, как будто знает хоть нибудь об этой последней погибели и о разрушении тела, несущем смерть душе, ибо такое чувство никому из нас не доступно. Раз это так, не следует нам выказывать отвагу перед гибелью; она просто безумна, такая отвага, ведь обосновать, что душа совсем бессмертна и неуничтожима, мы не можем. А раз не можем, умирающий обязательно будет страшиться за свою душу, вроде бы, отделяясь от тела сейчас, она не погибла совсем. Выслушав Симмия и Кебета, мы все помрачнели. Позже мы признавались друг дружке, что прежние резоны вполне нас уверили, а здесь мы опять испытывали замешательство и были полны недоверия не только лишь к произнесенному до этого, да и к тому, что нам еще предстояло услышать. Может быть, это мы никуда не пригодны и не способны ни о чем судить? Либо же сам вопрос не допускает ясного ответа? Эхекрат. Клянусь богами, Федон, я вас отлично понимаю. Послушал я тебя, и вот что приблизительно охото мне сказать себе: "Какому же подтверждению мы сейчас поверим, если Сократ гласил так внушительно, и, но же, все его рассуждения поколеблены! До сего времени меня всегда в особенности завлекал взор на душу как на собственного рода гармонию. Когда об этом зашла речь, мне как будто напомнили, что я издавна держусь такового представления и сам, и сейчас опять, вроде бы с самого начала, мне до крайности необходимо какое-нибудь другое подтверждение, которое убедит меня, что душа погибает совместно с телом. Продолжай, ради Зевса! Как Сократ возвратился к собственному подтверждению? И был ли он приметно удручен так же как и вы либо же, напротив, тихо посодействовал вашему исследованию? И полностью ли удачной была его помощь либо не полностью? Расскажи нам обо всем как можно поточнее! Федон. Знаешь, Эхекрат, я нередко восторгался Сократом, но никогда не испытывал такового восхищения, как в тот раз. Он нашелся, что ответить, но в этом нет еще, пожалуй, ничего необычного. Если я был восхищен сверх всякой меры, так это тем, во-1-х, с какой охотой, доброжелательностью и даже наслаждением он повстречал возражения собственных юных собеседников, дальше, тем, как чутко подметил он наше угнетение, вызванное их резонами, и, в конце концов, как отлично он нас исцелил. Мы были точно вояки, спасающиеся бегством после поражения, а он ободрил нас и повернул вспять, чтоб вкупе с ним и под его руководительством пристально изучить все поначалу. Эхекрат. Как конкретно? Федон. На данный момент объясню. Случилось так, что я посиживал справа от Сократа, около самого ложа на скамеечке и поэтому еще ниже его. И вот, проведя рукою по моей голове и пригладив волосы на шейке он нередко играл моими волосами, Сократ промолвил: Завтра, Федон, ты, правильно, острижешь эти красивые кудряшки?

Боюсь, что так, Сократ, отвечал я.

Не станешь ты этого делать, если послушаешься меня.

Отчего же? спросил я.

Да оттого, что еще сейчас и я остригусь вкупе с тобою, если наше

подтверждение скончается и мы не сумеем его воскресить. Будь я на твоем месте и ускользни подтверждение у меня из рук, я бы отдал клятву, по примеру аргосцев, не отращивать волосы до того времени, пока не одержу победы в новеньком бою против резонов Симмия и Кебета. Но ведь, как говорится, против двоих даже Гераклу не выстоять, сделал возражение

я. Тогда кликни на помощь меня я буду твоим Иолаем, пока денек еще не

погас. Естественно, кликну, только давай напротив: я буду Иолаем, а ты Гераклом.

Это все равно, произнес Сократ. Но сначала давай остережемся одной

угрозы. Какой угрозы? спросил я.

Чтоб нам не сделаться ненавистниками всякого слова, как другие становятся

человеконенавистниками, ибо нет большей неудачи, чем ненависть к слову. Рождается она таким же точно образом, как человеконенавистничество. А им мы проникаемся, если сначала жарко и без всякого разбора доверяем кому-нибудь и считаем его человеком совсем добросовестным, здравым и надежным, но в скором времени обнаруживаем, что он неправильный, ненадежный и еще того ужаснее. Кто испытает это не один раз, и в особенности по вине тех, кого считал самыми близкими друзьями, тот в конце концов от нередких обид терпеть не может уже всех попорядку и ни в ком не лицезреет ничего здравого и добросовестного. Для тебя, правильно, бывало замечать, как это бывает. Естественно, бывало, произнес я.

Но разве это не срам? продолжал Сократ. Разве не ясно, что мы

приступаем к людям, не владея искусством их распознавать? Ведь кто обладает этим искусством по-настоящему, тот рассудит, что и очень не плохих и очень нехороших людей незначительно, а средних без числа. Как это? спросил я.

Так же точно, как очень малеханьких и очень огромных. Что встретишь пореже,

чем очень огромного либо очень малеханького человека либо собаку и т.д.? Либо чего-нибудть очень резвое либо неспешное, отвратительное либо красивое, белоснежное либо темное? Разве ты не замечал, что во всех таких случаях крайности редки и малочисленны, зато середина заполнена в обилии? Естественно, замечал, произнес я.

И если б устроить состязание в испорченности, то и первейших негодяев

оказалось бы совершенно малость, не так ли? Похоже, что так, произнес я.

Вот конкретно, подтвердил он. Но не в этом сходство меж рассуждениями

и людьми я на данный момент просто следовал за тобою, куда ты вел, а в том, что время от времени мы поверим подтверждению и признаем его настоящим (хотя сами искусством рассуждать не владеем), а маленькое время спустя решим, что оно неверно, когда по заслугам, а когда и незаслуженно, и так не раз и не два. В особенности, как ты знаешь, это бывает с теми, кто любит искать резоны и за и против чего бы то ни было: в конце концов они начинают мыслить, как будто стали мудрее всех в мире и одни только поняли, что нет ничего здравого и надежного ни посреди вещей, ни посреди суждений, но что вс¦ решительно испытывает приливы и отливы, точно воды Еврипа, и ни на миг не остается на месте. Да, все, что ты произнес, незапятнанная правда.

А когда так, Федон, было бы грустно, если б, узнав настоящее, надежное и

доступное для осознания подтверждение, а потом встретившись с подтверждениями такового рода, что другой раз они представляются настоящими, а другой раз неверными, мы стали бы винить не себя самих и не свою неискусность, но от досады охотно свалили бы свою вину на подтверждения и впредь, до конца дней упрямо терпеть не могли бы и поносили рассуждения, лишив себя настоящего познания бытия. Да, клянусь Зевсом, произнес я, это было бы очень грустно.

Итак, продолжал он, сначала охраним себя от этой угрозы и не

будем допускать мысли, как будто в рассуждениях вообщем нет ничего здравого, быстрее будем считать, что это мы сами еще недостаточно здравы и нужно мужественно находить полного здравомыслия: для тебя и остальным ради всей вашей предстоящей жизни, мне же ради одной только погибели. На данный момент происшествия складываются так, что я рискую показаться вам не философом, а заядлым спорщиком, а это уже свойство полных невежд. Они, если появляется разногласие, не хлопочут о том, как обстоит дело в реальности; вроде бы внушить присутствующим свое мировоззрение вот что у их на уме. В сегодняшних обстоятельствах, мне кажется, я отличаюсь от их только тем, что не присутствующих стремлюсь уверить в правоте моих слов разве что меж иным, но себя самого, чтоб убедиться до конца. Вот мой расчет, дорогой друг, и погляди, какой своекорыстный расчет: если то, что я утверждаю, окажется правдой, отлично, что я держусь такового убеждения, а если для погибшего нет уже ничего, я хотя бы не буду раздражать присутствующим своими жалобами в эти предсмертные часы, и, в конце концов, глуповатая моя выдумка тоже не сохранится посреди живых это было бы неблагополучно, но скоро погибнет. Ах так я изготовился, Симмий и Кебет, чтоб приступить к подтверждению. А вы послушайтесь меня и гораздо меньше думайте о Сократе, но приемущественно об правде; и если решите, что я говорю правильно, соглашайтесь, а если нет возражайте, как можете. А не то смотрите я увлекусь и введу в обман разом и самого себя, и вас, а позже исчезну, точно пчела, оставившая в ранке нажимало. Но ж вперед! Ранее всего напомните мне, что гласили, на случай, если я что запамятовал. Симмий, если не ошибаюсь, был в колебании и в ужасе, вроде бы душа, хотя она и божественнее и прекраснее тела, вс¦ же не погибла первою по той причине, что она собственного рода гармония. А Кебет, мне кажется, соглашается со мною в том, что душа долговечнее тела, но, по его воззрению, никто не может быть уверен, что душа, после того как сменит и сносит много тел, покидая последнее из их, не гибнет и сама; конкретно смерть души и есть, фактически, погибель, так как тело отмирает и погибает непрестанно. Это либо что другое необходимо нам разглядеть, Кебет и Симмий? Оба отвечали, что конкретно это. Скажите, продолжал Сократ, вы отвергаете все прежние резоны полностью

либо же одни отвергаете, а другие нет? Одни отвергаем, отвечали они, другие нет.

Как насчет того утверждения, что познание это припоминание и что, если

так, душа наша обязательно должна была кое-где существовать, до того как попала в в кандалы тела? Я, промолвил Кебет, тогда и отыскал это утверждение на уникальность

убедительным, и на данный момент ни при каких обстоятельствах не желаю от него отрешаться. И я так считаю, произнес Симмий, и был бы очень изумлен, если б мое

мировоззрение вдруг переменилось. Тогда Сократ: А меж тем, друг-фиванец, для тебя придется его переменить, если ты

останешься при мысли, что гармония это нечто составное, а душа собственного рода гармония, слагающаяся из натяжения телесных начал. Ведь ты чуть ли и сам допустишь, что гармония сложилась и была до этого, ежели то, из чего ей предстояло сложиться. Либо все-же допустишь? Никогда, Сократ! воскрикнул Симмий.

Но ты видишь, что конкретно это ты ненамеренно и утверждаешь? Ведь ты говоришь,

что душа существует до того, как воплотится в людском виде, а означает, она существует, сложившись из того, что еще не существует. Ведь гармония совершенно непохожа на то, чему ты уподобляешь ее на данный момент: напротив, сначала рождается лира, и струны, и звуки, еще пока негармоничные, и только последней появляется гармония и первой разрушается. Как этот новый твой резон будет звучать в лад с прежним? Никак не будет, отвечал Симмий.

А ведь если какому резону и следует звучать стройно и в лад, так тому,

который касается гармонии. Да, естественно, согласился Симмий.

А у тебя не выходит в лад, произнес Сократ. Так что гляди, какой из

2-ух резонов ты выбираешь: что познание это припоминание либо что душа гармония. 1-ый, Сократ, непременно, 1-ый. 2-ой я усвоил без подтверждения,

соблазненный его правдоподобием и изяществом, другими словами так же, как обычно воспринимает его большая часть людей. Но я отлично знаю, что резоны, доказывающие свою правоту через правдоподобие, это пустохвалы, и, если не быть начеку, они околпачат тебя самым ожесточенным образом. Так случается и в геометрии, и во всем прочем. Другое дело резон о припоминании и знании: он строится на таком основании, которое заслуживает доверия. Сколько я помню, мы гласили, что душа существует до перехода собственного в тело с таковой же необходимостью, с какою ей принадлежит суть, называемая бытием. Это основание я принимаю как верное и достаточное и нимало в нем не сомневаюсь. А если так, я, по-видимому, не должен признавать, что душа есть гармония, кем бы этот взор ни высказывался мною либо еще кем-нибудь. Ну, так и что все-таки, Симмий? Как для тебя кажется, может ли гармония либо хоть какое

другое сочетание проявить себя как-то по другому, чем составные части, из которых оно складывается? Никак не может.

Стало быть, как я думаю, ни действовать само, ни испытывать воздействие

как-нибудь по другому, чем ни? Симмий согласился. И означает, гармония не может управлять своими составными частями,

напротив, она должна следовать за ними? Симмий подтвердил. И уж подавно ей и не двинуться, и не прозвучать вопреки составным частям,

одним словом, никакого противодействия им не оказать? Да, ни мельчайшего. Пойдем далее. Всякая гармония по природе собственной такая, какова настройка?

Не понимаю тебя.

Ну, а если настройка лучше, полнее допустим, что такое может быть, то и

гармония была бы гармонией в большей мере, а если ужаснее и наименее много, то в наименьшей мере. Совсем правильно.

А к душе это приложимо, так чтоб хоть ненамного одна душа была лучше,

полнее другой либо ужаснее, слабее конкретно как душа? Никак не приложимо!

Продолжим, ради Зевса. Про душу молвят, что одна обладает разумом и

добродетелью и поэтому хороша, а другая безумна, грешна и поэтому дурна. Правильно так говорится либо ошибочно? Да, правильно.

А если душу считать гармонией, как нам обозначить то, что содержится в

душах добродетель и порочность? Назовем первую очередной гармонией, а вторую дисгармонией? И про неплохую душу скажем, что она гармонична и, будучи сама гармонией, несет внутри себя еще одну гармонию, а про другую что она и сама негармонична, и другой гармонии не содержит? Я, право, не знаю, как отвечать, промолвил Симмий. Но же ясно:

раз мы так представили, то и скажем чего-нибудть вроде этого. Но ведь мы уже признали, продолжал Сократ, что ни одна душа не может

быть более либо наименее душою, чем другая, а это значит признать, что одна гармония не может быть более, полнее либо же наименее, слабее гармонией, чем другая. Так? Конкретно так.

А что не есть гармония более либо наименее, то не должно быть и настроено

более либо наименее. Правильно? Правильно.

А что не настроено более либо наименее, будет ли это причастно гармонии в

большей либо наименьшей степени, ежели что-то другое, либо идиентично? Идиентично.

Означает, душа, раз она всегда остается самой собою и не бывает ни более ни

наименее душою, чем другая душа, не бывает и настроенной в большей либо наименьшей степени? Да, не бывает.

И если так, [одна душа] не может быть причастна гармонии либо дисгармонии

более много, [чем другая]? Выходит, что нет.

Но повторяю, если так, может ли одна душа оказаться причастной порочности

либо добродетели более много, чем другая? Ведь мы признали, что порочность это дисгармония, добродетель же гармония. Никак не может.

А еще точнее, пожалуй, если быть поочередными ни одна душа,

Симмий, порочности не причастна: ведь душа это гармония, а гармония, полностью оставаясь самой собою, другими словами гармонией, никогда не будет причастна дисгармонии. Да, естественно.

И душа не будет причастна порочности, так как она остается доподлинно

душою. Можно ли сделать таковой вывод из всего, что было сказано?

Из нашего рассуждения следует, что все души всех живых созданий идиентично

неплохи, коль скоро душам характерно оставаться тем, что они есть, душами. Мне кажется, что так, Сократ.

Но кажется ли для тебя это верным? Кажется ли для тебя, что мы пришли бы к такому

выводу, будь наше начальное положение что душа это гармония правильно? Ни при каких обстоятельствах!

Пойдем далее, продолжал Сократ. Что правит всем в человеке душа,

особенности если она разумна, либо что другое, как, по твоему? По-моему, душа.

А правит она, уступая состоянию тела либо противясь ему? Я говорю вот о

чем: если, к примеру, у тебя жар и жажда, душа тянет тебя в другую сторону и не велит пить, если ты голоден не велит есть, и в тыще других случаев мы лицезреем, как она действует вопреки телу. Так либо не так? Конкретно так.

Но разве мы не согласились ранее, что душа, если это гармония, всегда

поет в лад с тем, как натянуты, либо отпущены, либо звучат, либо как-то еще расположены и размещены составные части? Разве мы не согласились, что душа следует за ними и никогда не владычествует? Да, отвечал Симмий, согласились.

Что все-таки выходит? Ведь мы убеждаемся, что она действует как раз напротив

владычествует над всем тем, из чего, как убеждают, она состоит, противится ему

чуть не во вс¦м и в течение всей жизни всеми средствами подчиняет собственной власти и то сердито и больно наказывает, заставляя исполнять предписания доктора либо учителя гимнастики, то обнаруживает некую снисходительность, то угрожает, то увещевает, обращаясь к страстям, яростным порывам и ужасам как будто бы со стороны. Это несколько припоминает те стихи Гомера, где он гласит об Одиссее: В грудь он стукнул себя и произнес раздраженному сердечку: Сердечко, смирись; ты гнуснейшее терпеть силу имело... Разве, по-твоему, у него сложились бы такие стихи, если б он задумывался, что душа это гармония, что ею правят состояния тела, а не напротив что она сама управляет и владычествует и что она еще божественнее хоть какой гармонии? Как для тебя кажется? Клянусь Зевсом, Сократ, мне кажется, что ты прав!

Тогда, дорогой мой, нам никак не годится утверждать, как будто душа собственного

рода гармония: так мы, пожалуй, разойдемся и с божественным Гомером, и с самими собою. Правильно, подтвердил он.

Вот и отлично, произнес Сократ. Фиванскую Гармонию мы будто бы

умилостивили. Сейчас очередь Кадма, Кебет. Как нам приобрести его доброжелательность, какими резонами? Мне кажется, ты отыщешь как, отозвался Кебет. Во всяком случае, твои

возражения против гармонии меня просто восхитили так они были неожиданны. Слушая Симмия, когда он гласил о собственных затруднениях, я все задумывался: неуж-то кто-либо сможет совладать с его резонами? И мне было до крайности удивительно, когда он не выдержал и первого твоего напора. Так что я бы не опешил, если б та же участь поняла и Кадмовы резоны. Ах, милый ты мой, произнес Сократ, не нужно звучных слов вроде бы кто не

попортил наше рассуждение еще ранее, чем оно началось. Вобщем, об этом позаботится божество, а мы по-гомеровски совместно пойдем и поглядим, дело ли ты говоришь. Что ты хочешь узнать? Главное, если я не ошибаюсь, вот что. Ты требуешь подтверждения, что душа наша неуничтожима и бессмертна: в неприятном случае, говоришь ты, отвага философа, которому предстоит умереть и который полон бодрости и спокойствия, полагая, что за могилою он отыщет блаженство, какого не мог бы обрести, если б прожил свою жизнь по другому, его отвага безумна и лишена смысла. Пусть мы нашли, что душа сильна и богоподобна, что она была и до того, как мы родились людьми, все это, по-твоему, свидетельствует не о бессмертии души, но только о том, что она долговечна и уже была кое-где в прежние времена неизмеримо длительно, почти все поняла и почти все сделала. Но к бессмертию это ее нисколечко не приближает, напротив, само вселение ее в тело человека было для души началом смерти, как будто болезнь. Скорбя проводит она эту свою жизнь, чтоб под конец погибнуть в том, что зовется гибелью. И совсем индифферентно, утверждаешь ты, войдет ли она в тело раз либо много раз, по последней мере для наших опасений: если только человек не лишен рассудка, он обязательно должен бояться ведь он не знает, бессмертна ли душа, и не может этого обосновать. Вот, сколько помнится, то, что ты произнес, Кебет. Я повторяю это нарочно, чтоб ничего не пропустить и чтоб ты мог чего-нибудть прибавить либо убавить, если пожелаешь. А Кебет в ответ: Нет, Сократ, на данный момент я ничего не желаю ни убавлять, ни добавлять. Это все,




Возможно Вам будут интересны работы похожие на: Платон - Критий 9 страница:


Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Похожый реферат

Cпециально для Вас подготовлен образовательный документ: Платон - Критий 9 страница